Велизарий. Возраждение. Принцип

Глава 37. Пыль и свет

Их высадили не в порту, а на диком берегу, в пяти милях к югу от Сипонта. Пираты Крикса знали тихую лагуну, скрытую за стеной камышей. Флот встал на якорь в открытом море. На берег переправились первые – когорта «Громовержца», отряд пиратов-разведчиков и штаб Велизария.

Это была не Италия из учебников риторики. Не земля кипарисов и мраморных вилл. Это была пустыня, рождённая войной. Выжженные поля, зарастающие чертополохом и репейником высотой всаднику по грудь. Дорога, когда-то мощёная, теперь – колея, уходящая в серую даль меж низких, поросших кустарником холмов. Воздух стоял тяжёлый, пахнущий пылью, полынью и далёким дымом. Тишина была не мирной. Она была зловещей, выжидающей. Казалось, сама земля затаила дыхание, прислушиваясь к шагам пришельцев.

Прокопий сошёл на берег последним. Его ноги, отвыкшие от твёрдой земли, подкосились. Он упал на колени, уткнувшись ладонями в горячий, сухой грунт. Не в молитве. В попытке ощутить подлинность. Всё, что было до этого – Константинополь, шторм, кровь в Салонах – казалось театром жестоких теней. А здесь была реальность. Грубая, беспристрастная, равнодушная.

Он поднял горсть земли. Она была серой, с вкраплениями мелкой щебёнки. Он размял её пальцами. Пыль посыпалась обратно.

«Вот она, новая родина его Принципа, – подумал он с горькой иронией. – Не Капитолий. Не форум. Пыль и пепел. На этой почве он хочет вырастить свой железный Рим. Из этого… ничего».

Велизарий стоял на пригорке, обозревая местность. Фока молча указал рукой на северо-восток, где над линией холмов висело тонкое, грязноватое облачко дыма. Поселение. Или то, что от него осталось.

Они двинулись туда без боевого строя. Шли цепью, прикрываясь кустами. Первым признаком жизни стал запах. Сладковато-приторный, знакомый любому ветерану. Запах гниющей плоти, смешанный с дымом.

Деревушка, если её можно было так назвать, состояла из дюжины глинобитных хижин с соломенными крышами. Половина была сожжена. Посреди пыльной площади лежали три тела. Не воинов. Старик, женщина и ребёнок лет десяти. Их не убили в бою. Их вывели и перерезали горла. Методично. Старика – первым, ребёнка – последним. На груди женщины кто-то углём нарисовал грубый арианский крест с раздвоенными концами. Работа готской карательной экспедиции. За неповиновение, за неуплату, просто для устрашения.

«Громовержцы» осматривали периметр, лица каменные. Пираты рыскали по уцелевшим хижинам в поисках ценного, плевали, не найдя ничего, кроме глиняных черепков.

Велизарий подошёл к телам. Он смотрел на них долго, не моргая. Прокопий ждал вспышки гнева, холодной ярости, приказа мстить. Но ничего не последовало. Лицо стратега было маской профессиональной оценки.

— Леонтий, — сказал он наконец, негромко.

— Стратег.

— Похоронить. Глубоко. И завалить камнями. От шакалов.

— Есть.

И всё. Ни слова о жестокости, о несправедливости. Ни призыва отомстить. Констатация факта и распоряжение по хозяйственной части.

Прокопий не выдержал.

— И это всё? — его голос прозвучал хрипло и громче, чем он планировал. — Их убили, как скот. Нарисовали символ веры на груди убитой матери. И мы… мы просто закопаем и пойдём дальше? Где же твой закон? Где твоя справедливость?

Велизарий медленно повернулся к нему. В его глазах не было упрёка. Была усталость.

— Мой закон начинается там, где кончается моя власть, Прокопий. Я не бог, чтобы вершить высший суд над каждым преступлением в этой стране. Я не мессия, чтобы нести кару за зло. Я — инструмент. Инструмент для установления порядка, при котором такое станет невыгодным, а потом — невозможным. — Он махнул рукой в сторону тел. — Это — симптом болезни. Болезни под названием «Безнаказанность». Её лечат не карательными экспедициями. Её лечат системой. Постоянным присутствием. Чёткими правилами. Неотвратимостью наказания. Мы построим такую систему — такие картины станут редкостью. А пока… пока мы можем только убрать последствия. И идти строить.

Он пошёл прочь, к своим людям. Прокопий остался стоять над телами. Слова стратега были леденяще логичны. И от этого — невыносимы. Где же ярость? Где человеческое негодование? Разве Принцип отменяет их?

Вечером они разбили лагерь у ручья. Костры задымили, зашипели походные котлы. Но настроение было подавленным. Увиденное отрезвило даже самых фанатичных «громовержцев». Они готовы были умирать за идею в честном бою. Но эта тупая, бытовая резня… она не укладывалась в их картину мира.

У костра, где сидели простые легионеры, завязался разговор.

— И за это мы сюда приплыли? — хмуро спросил фракиец, точа кинжал. — Чтобы хоронить дохлых италийцев? Где золото? Где слава?

— Слава в том, чтобы такого больше не было, — сказал другой, молодой, из когорты. В его голосе звучала неуверенная, но искренняя убеждённость.

— Ха! И как мы этого добьёмся? Закопаем всех готов?

— Нет. Построим крепость. Назначим судью. Будем охранять дороги.

— И кто будет судьёй? Ты? — фракиец усмехнулся. — И по каким законам судить? Нашим? Ихним? Божьим? Или по его, «закону»?

Вопрос повис в воздухе. Никто не знал ответа.

В палатке Велизария горел один светильник. К нему пришёл Леонтий с докладом.

— Похоронили. Разведка вернулась. Впереди, в трёх милях, уцелевшее селение. Небольшое. Есть колодец. Живы.

— Хорошо. Завтра двинемся туда. Без угроз. С предложением.

— Какого? — в голосе Леонтия прозвучало непроизвольное напряжение.

— Договора, — сказал Велизарий. — Они дают нам воду, информацию и часть продовольствия. Мы даём им защиту и законный суд. Не мой. Их собственный, по их обычаям, но под нашим наблюдением и с правом апелляции к нам. Справедливая цена.

— Они не поверят.

— Тогда мы покажем им сегодняшнюю деревню. И спросим: хотят ли они, чтобы так было и с ними. Альтернатива — остаться одних с готами. Выбор будет за ними.

Леонтий кивнул и вышел. Его мутило. Эта холодная, нечеловеческая логика строителя… она была эффективна. Она, возможно, сработает. Но какой ценой для души того, кто так мыслит?