Венец из Терновника

#1

В каждом из нас живёт крохотная искра зла. Она не кричит — она шепчет. Тихо, терпеливо, словно старый друг.

Она подсказывает, как жить, за кого держаться, кого оставить. Учит быть лучше — не по сути, а в сравнении: богаче, красивее, выше других.

И чем внимательнее ты слушаешь, тем тише становится голос совести.

Она слушала этот голос всю жизнь. Сначала — из любопытства. Потом — чтобы выжить. А потом и вовсе перестала замечать, где он заканчивается, а где начинается она.

Иногда ей казалось, что это вовсе не её мысли. Что кто-то другой живёт под кожей — в темноте, которую она не осмеливалась тронуть.

Но ночь всегда находит трещины. И когда приходит, приносит с собой тени.

— Что вас беспокоит? — спросил психотерапевт, его взгляд устремлен в блокнот, но она чувствовала, как его глаза иногда скользят по ней, как по старому, затерянному предмету, который стоит уже слишком долго на полке.

Её пальцы нервно перебирали ткань рукавов. Вся комната пахла отдушкой старых книг, а свет лампы слишком мягко тянулся к углам, как если бы тени всё время пытались вытолкнуть свет.

— Я… я не уверена, что со мной всё в порядке. — Её голос был почти неслышным, как если бы она боялась сама услышать свои слова. — Иногда мне кажется, что я теряю себя. Или… что я становлюсь кем-то другим.

Психотерапевт кивнул, записывая что-то на бумаге, но она видела, как его взгляд снова обострился. Его вопрос прозвучал без спешки, но в нём была неизбежность.

— Как часто это происходит?

Она сглотнула комок в горле, пытаясь найти правильные слова, но они всё время ускользали, как туман.

— Всё чаще… — она взглянула в окно, в котором отражался её силуэт. — Иногда я слышу что-то, какой-то шепот. Он тихий, едва заметный, но он как будто реальный. Я понимаю что я слышу что-то… несуществующее, но со временем я перестаю видеть разницу. И потом… приходят сны.

Он снова кивнул, но его молчание стало для неё тяжёлым грузом. Слова, которые она собиралась сказать, будто теряли свой смысл в воздухе, пока она пыталась объяснить то, что нельзя было объяснить.

— Могли бы вы подробно описать ваши сны? — спросил он.

Она закрыла глаза, пытаясь вернуть их в нужное русло.

— Это не просто сны. Это как будто я попала в другую реальность, где другая я, но на самом деле та я более настоящая чем я сейчас, но весь мир искажен, изуродован, всё не так, как должно быть. Люди… не двигаются а просто что-то шепчут, Я не понимаю, что именно они говорят… но когда я начинаю прислушиваться то звук сменяется скрежетом металла. И чем чаще я это слышу, тем больше мне кажется, что этот шум — это часть меня.

В комнате стало тише. Психотерапевт положил ручку на стол, а его взгляд стал менее анализирующим, больше… обеспокоенным.

— Вы упомянули, что этот «скрежет металла» звучит как часть вас. Это может быть отражением вашей внутренней борьбы. Возможно, есть чувства, которые вы подавляете, и они проявляются через эти сны.

— Но как можно бороться с тем, что ты даже не понимаешь? — её голос задрожал, а сердце начало биться быстрее — Я боюсь, что это уже не просто сны. Я боюсь, что я схожу с ума.

Психотерапевт задумался, а потом сказал тихо:

— Возможно, вы слишком много анализируете и слишком глубоко погружаетесь в свои страхи. Но мы сможем разобраться в этом. Я назначу вам курс лечения, и мы будем отслеживать, что происходит. Постарайтесь довериться процессу и побольше отдыхайте, старайтесь чаще находится в кругу семьи, среди тех кому вы доверяете.

Она кивнула, хотя понимала, что слова «доверие» для неё звучат всё более чуждо.

Эта новая реальность наваливалась на неё, как влажная плесень на стены старого дома — будто сотканная из гнили и забытых кошмаров, она дышала у неё за спиной. Она чувствовала, как что-то наблюдает, ждёт, пока она сломается. И чем дольше она в ней оставалась, тем меньше оставалось от неё самой.

На какое-то время таблетки действительно помогли. Уже две недели я не слышала шепота, не видела искажённых снов.
Психолог посоветовал мне съездить к родным — к тем, кому я якобы доверяю.

Я не могу сказать, что моя семья — плохие люди. Но и хорошими я их тоже никогда не считала.

Каждый раз, когда я в детстве разбивала коленку, они не кидались ко мне с криками тревогой, не неслись с перекисью и бинтами. Они смотрели. Молча. С осуждением. С лёгким, почти безразличным презрением.

Отец — человек старой закалки, адвокат, уважаемый в профессиональных кругах. В деле он силён, но как отец… он был холодным, чужим. В детстве он порол меня ремнём за плохие оценки, за якобы плохое поведение— «чтобы вела себя как надо». Мать — бывшая журналистка, нервная, склонная к истерикам, всё время на грани. Сестра — замкнутая, молчаливая, ушедшая в свои миры. Она почти не разговаривает, всё время читает какие-то жуткие книжки, увлекается готикой, мрачной музыкой, рисует странные вещи. Ей всего пятнадцать — в этом возрасте это, наверное, нормально. Я в свои пятнадцать тоже увлекалась подобным, носила странные вещи, пыталась быть «не как все».

Но сейчас мне уже двадцать семь.

Я не стала ни кем. Ни кем важным, ни кем достойным. У меня нет достижений, нет побед, нет жизни, которую можно было бы кому-то показать. Я — тень, пятно, слабое место в фамильной цепочке.

Позор своей семьи.

Гостиная встретила её тишиной и запахом старого дерева. В углу тикали часы, как будто отмеряя её терпение. Мать сидела в кресле с бокалом вина, отец листал газету, а сестра — свернувшись клубком у камина — уставилась в книгу с потёртой обложкой, на которой красовалась чёрная башня на фоне грозового неба.

— Приехала, — пробурчал отец, не отрываясь от страниц. — Надолго?

— Пока не выгоните, — попыталась пошутить она, но в голосе не было смеха.

Мать бросила на неё взгляд поверх бокала.

— Ты бледная. Совсем не спишь?

— Бывает, — пожала она плечами. — Работа, заботы…

— Работа? — мать фыркнула. — Разве то, чем ты занимаешься, можно назвать работой?