Венецианский купец. Книга 1

— Наконец-то! — я едва не ерзал от нетерпения, когда мне впервые привели старика. Три месяца ада с тупоголовыми взрослыми, категорически не желавшими меня учить, и вот наконец после освоения татарского дошла очередь и до старика-китайца, который все это время тихо и спокойно просиживал дни в общей комнате, ни с кем особо не общаясь.

Приглашенный слугами, он вошел в комнату и сначала поклонился мне, затем подошел к кафедре, встав за нее.

— Прошу простить меня, юный господин, — на очень приличном венето, обратился он ко мне, — что заставил вас так долго ждать, но мне нужно было лучше вас узнать.

У меня отпала челюсть.

— Проклятый старикашка! — моему возмущению не было предела. — Ты говоришь на нашем языке, да еще и так чисто! Притворялся столько времени, негодяй!

На его губах появилась улыбка.

— Юный господин неправ, — спокойно ответил он на эти возмущенные возгласы, — прибыв в ваш дом, я и правда не знал языка, выучил его за эти месяцы.

Так элегантно меня давно в говно не макали, хотя, если быть точным, всего три месяца прошло с того памятного дня на невольничьем рынке, где мне элегантно указал на место господин Франческо. От полного удивления, пораженный его грамотной и практически идеальной речью с едва уловимым акцентом, я второй раз за свою короткую жизнь был наказан за самодовольство и упоение собственной значимостью. Пока я бахвалился и радовался тому, с какой скоростью изучаю языки, тихий и неприметный старик узнал то, чего хватило бы, чтобы прирезать нас всех темной ночкой, будь он вражеским шпионом.

— Ладно, старик, будем считать, я тебе поверил, — скрывая за грубостью растерянность от унижения, которое устроил сам себе, поерзал я на скамье, — давай тогда знакомиться, раз ты так хорошо говоришь на венето.

— Я просто скромный лекарь, Чжан Юаньсу, — он сложил руки и глубоко мне поклонился.

— Не верю я больше твоей хитрой роже, — буркнул я, бесясь от его спокойствия, — давай подробности. Кто, чем занимался, что можешь, кроме языка. Может, ты еще что выучил, пока тут жил?

Он назвал возраст по своему календарю, так что пришлось пересчитывать от Рождества Христова, оказалось, что ему на сегодня семьдесят шесть лет.

— Подождем с китайским, расскажи про медицину, я оценю твои способности.

Старик в первый раз посмотрел на меня с глубоким удивлением, которое моментально скрылось за его поклоном и тихой, льющейся, словно ручей, речью. Он стал задвигать мне про меридианы, чи, цы и прочую муть, так что я даже разулыбался, понимая, что на голову его превосхожу своими знаниями. И дело было даже не в гормонах детского тела, которые постоянно сбивали мой серьезный настрой. Постоянное желание мозга и тела, чтобы им все восхищались и любили, так расшатывало мою взрослую психику, что, даже понимая, что часто веду себя словно малолетний кретин, я ничего не мог поделать. К тому же постоянно что-то настраивающий симбионт никак не помогал мне прийти в чувство, то увеличивая, то уменьшая концентрацию гормонов в организме, он словно медленно, но верно превращал меня в ребенка со знаниями взрослого.

«Может быть, поэтому симбионтов и внедряли в организм только полностью сформировавшимся людям?» — мелькнула в голове запоздалая мысль, поскольку все равно ничего поделать с этим я не мог.

Симбионт химичил, меня колбасило, тело ребенка было довольно жизнью, так мы и существовали все вместе все это время.

— Старик, напрашиваешься на плети, — нахмурился я, — давай лучше к китайскому перейдем. Может, у тебя это лучше получится.

— М-м-м, а не может ли уважаемый юный господин рассказать глупому неучу о том, что знает он сам в медицине? — старик низко поклонился, оставаясь непоколебимым, несмотря на все мои подначки, это здорово бесило.

— Хорошо, тогда лучше задавай вопросы, — безразлично отмахнулся я, — а поскольку урок уже сорван, в конце получишь десять плетей, чтобы не отрывался от коллектива.

— Как будет угодно моему господину, — он снова низко поклонился.

— Давай, спрашивай, у нас мало времени, — поторопил его я.

Он начал с простых вопросов, на которые я довольно бегло отвечал, но затем они становились все сложнее и сложнее, пока по итогу, обливаясь потом и краснея от злобы, я не признался, что на его следующий вопрос не знаю ответа. Я все же был оперативником, а не квалифицированным врачом или биологом.

Он не отреагировал на мой злобный выкрик, лишь тень улыбки скользнула по губам. В организм мне моментально добавили какого-то нового гормона, который вместо того, чтобы привести меня в чувство, как нормального взрослого, еще больше вывел из себя.

«Проклятый старикашка, проклятый симбионт!» — рыча от ярости, я спрыгнул со скамьи и, схватив китайца за подол длинной робы, потащил за собой.

Проведя в комнату, где учителям обычно выдавали удары, я снял камзол, затем нижнюю рубаху, а потом под ошеломленными взглядами стражи сам встал к широкой деревянной доске, куда обычно привязывали истязуемых.

— Энрике, один удар мне! — приказал я одному из стражников, но тот в ужасе от этой идеи отшатнулся.

— Я хочу себя наказать, — скомандовал я начальнику охраны, когда тот, привлеченный большим количеством народа, появился в дверях, — твои трусы не хотят этого делать!

Тот молча, словно ничего и не происходило, взял плеть из рук своих подчиненных и, замахнувшись, ударил меня. Кожу обожгло.

— Нежнее мог бы, гад! — прошипел я, скривившись от боли. — Это самонаказание, а не развлечение для челяди.