Веник судьбы. Инструкция по выживанию.

Глава 2.

Глава 2.

Инструкция по выживанию: пункт первый — не сходить с ума вслух
Она стояла на пороге, уперев руки в бока, и смотрела на лес так, будто лес сейчас достанет из-за ближайшей сосны бумажку формата А4 и скажет: «Поздравляем, вы прошли вступительный тест. Теперь пройдите к стойке регистрации в ад».
Лес, правда, бумажек не выдавал. Лес вообще вёл себя максимально невежливо: шуршал, пах, дышал и делал вид, что он тут главный.
Коза — её Величество — жевала у корытца и тоже делала вид, что она тут главная. Петух орал где-то за избушкой так, будто его наняли мотивировать людей с утра: «Встаём! Живём! Страдаем!»
Ворон сидел на ветке и смотрел. Просто смотрел. Не улетал. Не моргал лишний раз. Молча наблюдал, как у человека на глазах разваливается привычная картина мира.
Она ещё раз вдохнула. Воздух здесь был другим. Он не был «свежим» — слово слишком простое. Воздух был густым, как настой: в нём чувствовалась сырая земля, смола, травяная горчинка и что-то едва уловимое, похожее на дымок, — будто где-то далеко горела печь, и этот запах мягко разносился по лесу, впитываясь в листья и в мох.
На поляне было светло. Свет не бил в глаза, не резал — он лежал ровно, как тёплая ткань. Сосны отбрасывали длинные полосы тени, а между ними мерцала золотая пыль — пылинки, мошка, не поймёшь. В траве шуршали невидимые существа, над головой переговаривались птицы, а где-то в стороне, за густыми кустами, тихо журчало — то ли ручей, то ли просто вода где-то пробивалась через камни.
Она обошла избушку ещё раз — медленно, как человек, который не верит в происходящее и надеется найти на задней стене наклейку «Декорации. Не трогать».
Наклейки не было.
Зато была сама избушка — крепкая, тёплая на вид, обжитая. Дерево потемневшее, но ухоженное. Крыша дранкой, местами покрытая мхом, будто природа решила: «ну ладно, поживёшь — но я буду рядом». У стены аккуратно сложенные дрова, бочка с водой, корытце, рядом деревянное ведро с железной ручкой. Сбоку — маленький навес, под ним — поленница и какие-то мешки. Земля вокруг утоптана, тропинки тонкими нитками уходят к бочке, к крыльцу и в сторону леса — туда, куда её, судя по всему, всё равно не пустят, потому что «не надо».
Она дошла до края поляны, остановилась, снова почувствовала это мягкое внутреннее сопротивление. Не страх — нет. Скорее, как будто кто-то очень вежливо, но непреклонно держал её за локоть: «дальше не стоит».
Она подняла бровь.
— Я поняла, — сказала она в пустоту. — Тут у нас режим «не уходить от локации». Очень мило. Ролевики, вы прям молодцы. Старательно. Дорогой реквизит. Коза — вообще звезда.
Коза мекнула и отвернулась. Её Величество не комментировало.
Она вернулась к крыльцу и опустилась на нижнюю ступеньку. Села ровно, как будто собиралась спокойно подумать, но вместо этого… хмыкнула.
Хмыкнула ещё раз.
А потом из неё вырвалось такое «ха», что она сама от неожиданности подпрыгнула.
— Нет… — сказала она и закрыла рот ладонью.
Но было поздно.
Смех пошёл волной. Сначала тихо, сдержанно, потом шире, громче — и вот уже она запрокидывает голову и ржёт так, как ржут люди, когда у них заканчиваются все нормальные реакции, и остаётся одна — истерическая, спасательная, единственная.
Она смеялась со вкусом. С рывками. С паузами, когда пытаешься вдохнуть и у тебя дрожит живот, и потом опять накрывает.
— Всё! — выдавила она между приступами. — Всё! Я… я… устроилась на работу! Я прошла собеседование! Меня взяли! А теперь… — она махнула рукой вокруг, — теперь я ведьма! С козой! И… и… у меня коса! И петух, который орёт, как мой будильник в семь утра, когда я хотела спать ещё пять минут!
Коза перестала жевать. Подняла голову. У неё вытянулась морда. Она смотрела на неё так, будто впервые в жизни усомнилась в выборе хозяйки.
Ворон переступил по ветке ближе. Скосил голову. Подошёл так, будто хотел убедиться, что человек не сейчас начнёт кусать кору.
Она смеялась ещё минуту. Потом ещё. И вдруг, как бывает в таких приступах, резко остановилась. Тишина ударила по ушам.
Она вытерла слезу — не потому что плакала, а потому что смех выжал из глаз всё, что мог.
Ворон оказался ближе, чем ей хотелось. Она посмотрела на него, прищурилась.
— Ты тоже, да? — сказала она. — Тоже пришёл посмотреть, как я деградирую.
Ворон моргнул. Спокойно.
Она вдруг заметила — у него будто бы чуть дернулась кожа вокруг глаза. Или ей показалось? Она наклонилась, прищурилась сильнее.
— Блин, у него глаз дёргается, — прошептала она. — Может, у него уже нервный тик начался… от моего смеха.
Ворон каркнул коротко. Как будто: «у меня был до тебя».
Она фыркнула и потерла лицо ладонями.
— Так. Тише едешь — дальше будешь, — произнесла она вслух, и в этой фразе вдруг прозвучал голос отца. Его любимая присказка. Сколько раз она её слышала? Сто. Тысячу. И всегда бесилась.
А сейчас… сейчас эта фраза была единственным, что звучало разумно.
Она выпрямилась, посмотрела вокруг уже иначе. Не как жертва, а как человек, который ищет опору.
— Осматриваемся, — сказала она себе. — Ищем логику. Ищем хоть что-нибудь, что объясняет, кто меня сюда запихнул.
Она снова обошла поляну — теперь медленно, как будто сканировала пространство взглядом. Заглянула под навес. Прошлась пальцами по стене избушки — дерево было шершавым, тёплым от солнца. Потрогала петли двери — настоящие, тяжёлые. Заглянула в бочку — вода чистая.
— Где камера? — пробормотала она. — Ну не бывает так без камеры. Обязательно где-то есть. Пень с дыркой. Птица с объективом. Ворон, кстати… ворон слишком подозрительный.
Она снова посмотрела на ворона.
— Эй. Ты не дрон? — спросила она строго. — Потому что если ты дрон, я тебя сейчас разберу. На запчасти. И сделаю из тебя… не знаю… скворечник.
Ворон не ответил. Он вообще был максимально неудобным существом: смотрел и молчал.
Она вздохнула.
— Ладно. Допустим, камеры нет. Тогда… — она прищурилась, — тогда меня отсюда не выпустят, пока я не выполню какой-то квест. Отлично. Прекрасно. Как в игре, только без сохранений.
Она откинулась назад, упёрлась ладонями в крыльцо и посмотрела на небо. Небо было глубокое, яркое, без единого провода, без самолётов, без вертолётов. Тишина сверху была такой, что хотелось шептать, чтобы не нарушить.
— Не сон… — прошептала она и снова ощутила, как холодком пробегает по спине. — Если это не сон, значит я… реально здесь.
Она поднялась и вошла в избушку. Внутри всё так же пахло травами, печью и чем-то домашним. Она подошла к столу и увидела — рядом со скалкой лежал маленький нож, точильный камень, аккуратно сложенная тряпка. Всё на месте. Всё как будто ждало хозяйку.
Она провела пальцами по столу, ощутила тонкую пыль. Не запущенность — просто жизнь.
— Хорошо, — сказала она. — Будем жить.
Снаружи послышались шаги.
Она замерла.
Шаги были не её. Тяжелее. И ещё — тихий скрип чего-то, будто по земле волокли мешок.
Она подошла к двери, осторожно приоткрыла её.
На поляне, со стороны леса, появилась старушка. Маленькая, сухонькая, но жилистая, будто сделанная из корней и терпения. На голове — платок, завязанный крепко. На плечах — старый, но чистый сермяжный серяк, подпоясанный верёвкой. Юбка тёмная, подол в траве. В руках — корзина, накрытая холстинкой. Рядом — мальчишка лет восьми-девяти, худой, нос картошкой, глаза большие. Он тащил мешок, который явно был тяжёлый, и пыхтел, как маленький паровоз.
Старушка увидела её — и тут же перекрестилась так быстро, будто боялась, что если не успеет, её схватят за ухо и утащат в печь.
Мальчишка тоже замер. Но не из страха — из любопытства. Он вытянул шею и смотрел на неё так, как смотрят дети на чужую собаку: страшно, но очень хочется потрогать.
Она вышла на порог и снова инстинктивно упёрла руки в бока. Это, похоже, было её единственной рабочей стратегией в этом мире: «руки в бока и лицо хозяйки положения».
Старушка сделала шаг вперёд, остановилась на уважительном расстоянии и заговорила — певуче, странно, чуть иначе, чем привычная речь, но понятно:
— Ягинюшка… матушка… мы к тебе с просьбицей пришли.
Она моргнула.
— Кто? — переспросила она и почувствовала, как у неё дернулся глаз. Сначала один. Потом второй. — Ягиня?
Старушка прищурилась, будто проверяла, не шутит ли она.
— А ты что ж, матушка, — сказала она осторожно, — уморилась? Не помнишь, как тебя кличут? Глаз у тебя… — она снова перекрестилась, — глаз у тебя не по-людски пляшет.
Она почувствовала, что и правда моргает. Быстро. Нервно. И теперь, кажется, оба глаза решили жить своей жизнью. Она моргала, как светофор на оживлённом перекрёстке, и уже почти слышала внутри себя голос: «остановитесь, вы позорите меня перед деревенскими».
— Да всё нормально, — резко сказала она. — Это… режим адаптации. У меня… обновление системы.
Старушка замолчала. Мальчишка открыл рот.
— Баба-Яга! — выпалил он вдруг. — Ты не переживай! Мы тебе яйца свежие принесли! Не как в прошлый раз!
И тут старушка, не меняя выражения лица, дала мальчишке подзатыльник. Звонкий, но не злой — воспитательный.
— Тьфу на тебя, Прошка! — шипнула она. — Язык твой — бесовский. Молчи, пока не спросили.
Она замерла. Повернулась к мальчишке медленно. Очень медленно. Бровь поднялась. Лицо стало таким, что ворон на ветке, кажется, чуть отъехал назад.
— Как ты меня назвал? — ласково спросила она, и это «ласково» было ровно из тех слов, которые люди произносят перед тем, как устроить тебе психологический разбор полётов на всю жизнь. — Баба… кто?
Прошка сглотнул, но отчаянная смелость детей — вещь крепкая.
— Баба-Яга, — повторил он тише. — Ну… так мужики говорят. Ягиня. Баба-Яга. Ты же… — он махнул рукой в сторону избушки, — ты тут живёшь. Значит ты она.
Старушка махнула рукой, будто отгоняла дурной глаз.
— Чур меня, чур… — пробормотала она, но в голосе слышалось не столько презрение, сколько привычка: так говорят, когда страшно и надо сделать вид, что ты не боишься.
Она резко выпрямилась.
— Это ты что решила, что я на тебя порчу наводить буду? — сказала она, и в голосе прозвучала такая городская интонация, что сама себе удивилась. — Я, между прочим, ещё даже не решила, что я тут делаю.
Старушка моргнула.
— Матушка… — осторожно сказала она. — Ты это… сердитая сегодня. Мы ж с миром.
Она подняла корзину.
— Мы к тебе с просьбицей. У малого зуб болит. Вон, — она ткнула пальцем в Прошку, — ночь не спал, скулил, аж у меня уши завяли. Мы тебе принесли… что смогли. Двадцать яиц, репы немного, каши, муки. Лука положили. И чесноку дикого — на запах, чтобы злое не липло.
Прошка кивнул, как будто подтверждал: «да-да, чеснок очень серьёзный».
Она стояла на пороге и чувствовала, как внутри у неё на секунду всё замирает. Потому что реальность только что дала ей самый простой, самый бытовой удар: «зуб болит». Это не миф. Не квест. Это боль ребёнка. И люди пришли к ней — не потому что она красивая, не потому что богиня, а потому что… «Ягиня».
Она снова моргнула. На этот раз — медленно.
— Зуб болит… — повторила она и посмотрела на мальчишку.
Прошка стоял, зажав щёку ладонью, и пытался держаться, но глаза у него уже были влажные. Он смотрел на неё настороженно, как на последнюю надежду и потенциальную угрозу одновременно.
— Покажи, — сказала она.
Прошка нерешительно убрал руку. Щёка была чуть припухшая. Он открыл рот, как смог, и тут же поморщился.
Она сделала шаг к нему, наклонилась. Запах у мальчишки был обычный — хлеб, дым, трава. Не грязь. Не страх. Просто ребёнок.
— Больно, да? — спросила она, и голос вдруг стал мягче. Она тут же внутренне поморщилась: «не разводи лирику, мы тут комедию пишем», но ребёнку было всё равно.
Прошка кивнул.
Старушка сразу оживилась.
— Мы ж думали, матушка, ты поможешь. Ты ж травы знаешь. Ты ж ведающая.
Слова «ведающая» и «травы» ударили внутри знакомым откликом. Она вдруг почувствовала, как в пальцах начинается лёгкое покалывание, будто ей дали невидимую подсказку.
Она оглянулась на избушку, потом на лес.
Пальцы покалывало сильнее, когда взгляд падал на определённые места: на пучки трав под навесом, на бочку, на край леса.
— Отлично, — пробормотала она себе. — У меня теперь компас в пальцах. Папа, ты гений. Я тебя потом убью. С любовью.
Старушка насторожилась.
— Ты чего шепчешь, матушка?
— Ничего, — улыбнулась она. — Просто разговариваю со своими… внутренними бесами.
Старушка снова перекрестилась.
— Ну не пугай, матушка. У меня и так сердце не молодое.
Она выпрямилась, делая лицо «я уверенная хозяйка жизни», и сказала:
— Ладно. Ставьте корзину. Мешок — туда. А ты, Прошка, стой смирно, пока я не передумала.
Прошка моментально стал смирным.
Они занесли корзину на крыльцо. Старушка тяжело вздохнула, будто делала великое дело, и всё равно поглядывала на неё с осторожностью.
— Как тебя звать-то, бабушка? — спросила она, потому что понимала: без имён она потом утонет в «бабка/малец/люди».
Старушка сразу выпрямилась, будто имя — это документ.
— Аграфена я, — сказала она. — В деревне нашей так меня знают. А это Прошка, внук мой. Родители его… — она махнула рукой, — да где они… Люди мы простые. К тебе — с добром.
— Аграфена, — повторила она и кивнула. — Хорошо. Запомнила.
Прошка шмыгнул носом.
— Ягиня, — вдруг сказал он тихо, — ты меня не ешь?
Она замерла. Посмотрела на него. Потом на Аграфену. Потом на ворона, который, кажется, внимательно слушал.
— Я… — сказала она медленно, — я сейчас даже себя до конца не поняла, а ты про «есть». Но нет, Прошка. Я людей не ем. У меня диета. ЗОЖ.
Аграфена опять перекрестилась.
— Чего-чего?
— Неважно, — отмахнулась она. — Сядь, Прошка. Вот сюда. На ступеньку. И не дёргайся.
Она вошла в избушку и снова ощутила покалывание в пальцах — как будто кто-то внутри говорил: «туда». Она подошла к полкам с травами. Пальцы сильнее покалывало возле связки коры.
Кора… дубовая? Пахла терпко, сухо. Она взяла кусочек — и внутри словно вспыхнуло слово: «вяжет». «Снимает воспаление». «Полоскание».
— О, мозг, спасибо, — пробормотала она. — Ты наконец-то включился.
Она достала ещё ромашку, шалфей, чуть-чуть мяты. Шалфей пах резко, горько и очень уверенно, как учительница, которая не терпит глупостей. Ромашка пахла мягко — детством и теплом. Мята — свежестью.
— Так, — сказала она себе. — Будем делать отвар. И полоскание. И компресс. И если повезёт — ребёнок будет спать.
Она вышла наружу.
У стены стоял казан — большой, чугунный, закопчённый. Рядом — место для костра, камни, кучка сухих веток.
— Ну конечно, — буркнула она. — Потому что почему бы мне не начать новую жизнь с костра.
Она зажгла огонь — не сразу, с первого раза, потому что жизнь любит издеваться, но в конце концов сухие ветки вспыхнули, и пламя потянулось вверх.
Коза заинтересованно подошла поближе, сунула морду.
— Не лезь, Ваше Величество, — сказала она строго. — Я сейчас буду варить лекарство, а не суп из козы. Ты мне нужна живая.
Коза фыркнула и отошла, явно обидевшись.
Она налила воды в казан, бросила туда дубовую кору, ромашку, шалфей, чуть мяты. Вода зашептала, потом зазвенела мелкими пузырями.
Аграфена стояла рядом, держала корзину на коленях, будто боялась, что её украдут прямо из воздуха.
— Ты это… — начала она осторожно. — Травы-то правильные?
Она посмотрела на неё так, что у Аграфены снова дрогнула рука и она машинально махнула на себя.
— Аграфена, — сказала она медленно. — Если бы я знала, что делаю, ты бы не спрашивала. А если я не знаю, ты бы не пришла. Так что давай доверимся судьбе. Она у нас, как видишь, активная.
Аграфена сглотнула и кивнула, как будто поняла половину.
Прошка сидел на ступеньке, трогал щёку и смотрел на казан, как на чудо.
— Гадко будет? — спросил он.
Она наклонилась к нему.
— Будет, — честно сказала она. — Но если ты не выпьешь, я тебя буду лечить другим способом — разговором. Про ответственность. Про дисциплину. Про то, что зубы надо беречь.
Прошка побледнел.
— Я выпью, — быстро сказал он. — Лучше гадкое.
— Умный мальчик, — кивнула она.
Пока отвар кипел, Аграфена вытащила из корзины продукты и начала раскладывать на крыльце, будто делала подношение не ведьме, а самой необходимости: яйца — действительно свежие, репа, мешочек муки, крупа, луковицы, пучок дикого чеснока.
— Вот, — сказала Аграфена, — как обещали. И ещё… — она замялась. — Мужики наши… обещали. К зиме крышу тебе подправят. И сарай сделают, чтоб козе не под дождём. Только ты… ты им… мазь дашь, что спина отпустит. Тяжёлая работа, матушка. А им ещё и в поле.
Она замерла. «К зиме». Слово прозвучало, как удар.
— К зиме? — переспросила она и почувствовала, как внутри что-то холодеет. — Это… когда?
Аграфена посмотрела на неё внимательно, будто решала, шутит ли она.
— Да уж скоро, — сказала она. — Лист желтеет. Ночи холодные. Ты ж сама знаешь.
Она посмотрела на лес. На свет. На траву. И вдруг поняла, что действительно… солнце стояло ниже. И ветер был уже не летний, а с прохладой.
— Бесовы… — выдохнула она и тут же поправилась, потому что ругаться хотелось по-современному, но мозг подкидывал «слабославянское». — Бесовы вы затеи…
Аграфена снова перекрестилась.
— Не кличь, матушка. Не ровён час…
Она махнула рукой.
— Да не кличу я никого, — буркнула она. — Я просто… выражаю своё восхищение жизнью.
Она посмотрела на казан.
«Я должна прожить здесь целую зиму».
Мысль была настолько абсурдной, что ей снова захотелось засмеяться. Но она удержалась.
— Ладно, — сказала она себе. — Тише едешь — дальше будешь. Доживём до зимы — потом разберёмся, кто тут устроил это шоу.
Пальцы снова чуть покалывало — как будто мир говорил: «вот, молодец, уже мыслить начала».
Отвар дошёл. Она сняла казан с огня, дала настояться, процедила через чистую тряпку. Получилась тёплая, пахучая, горьковатая жидкость.
— Прошка, — сказала она. — Рот открывай. Полоскать будем.
Прошка округлил глаза.
— Полоскать?
— Да. Набрал в рот, подержал, выплюнул. Только не глотай. Это не каша.
Прошка сделал, как сказала. Сначала поморщился так, будто его заставили лизнуть печь.
— Гадко! — простонал он.
— Это вкус здоровья, — сурово сказала она. — Терпи.
Он прополоскал ещё раз. Потом ещё.
Аграфена смотрела на неё почти с уважением. Почти.
— Полегчало? — спросила она у мальчика.
Прошка осторожно потрогал щёку.
— Как будто… меньше, — сказал он удивлённо. — Оно… не так жжёт.
Она кивнула, довольная.
— Будешь так полоскать утром и вечером. И перед сном. И если опять заболит — придёшь. Но лучше… — она прищурилась, — лучше не доводи.
Прошка энергично закивал.
Аграфена вздохнула с облегчением и вдруг сказала, будто между делом:
— А ты, матушка… ты это… не серчай, что мы тебя Бабой-Ягой зовём. Мы ж… по-простому. Ты ж… в лесу. В избушке. Травы. Коза. Ворон. Ну а кто ты ещё?
Она посмотрела на ворона. Ворон посмотрел на неё.
— Я — женщина, у которой сорвали нормальную жизнь, — сказала она тихо, потом резко усмехнулась. — Шучу. Я — Ягиня. Видимо. Раз вы так говорите.
Прошка тут же оживился.
— А ты правда людей в печь не сажаешь?
Она подняла бровь.
— Прошка. Если бы я сажала людей в печь, — сказала она, — ты бы сейчас не сидел на ступеньке. Ты бы уже… — она махнула рукой, — дымил в трубу. Так что живи спокойно.
Прошка сглотнул.
— Я буду вежливый, — быстро сказал он.
— Вот и умничка, — кивнула она.
Аграфена поднялась, поправила платок.
— Спасибо тебе, матушка. И… — она снова замялась. — Не обижайся, что мы с просьбой. Ты ж… нам нужна. Без тебя… как без травы в поле.
Она посмотрела на корзину с яйцами, на мешочек муки, на репу.
«Кормят — это уже хорошо. Дом к зиме — замечательно».
Мысль была удивительно практичной. И это её даже успокоило.
— Ладно, — сказала она, — идите. Только скажи мужикам… — она прищурилась, — что я мазь сделаю. Но пусть они мне крышу не «подправят», а сделают нормально. Я люблю, когда работа сделана качественно. Иначе буду… — она посмотрела на ворона, — буду жаловаться птицам.
Аграфена не поняла, но кивнула так, будто поняла.
— Будет сделано, — сказала она.
Прошка уже хватал мешок, но тут повернулся и сказал:
— А яйца правда свежие! Не как в прошлый раз!
Аграфена опять дала ему подзатыльник.
— Молчи, бесов язык!
Они пошли к лесу, оглядываясь. И только когда скрылись между деревьями, она наконец выдохнула.
Осталась тишина. Коза жевала. Ворон смотрел. Петух орал.
Она стояла на крыльце с руками в боки и думала, что мир сошёл с ума. Или она.
И ещё думала — очень ясно:
«Если это устроил папа — я его убью. Если это устроил тот начальник… Василий… — она скривилась, — я его убью дважды. Один раз — бумагами. Второй — веником. Чисто по символике».
Пальцы снова слегка покалывало, будто мир смеялся вместе с ней.
Она посмотрела на казан, на оставшийся отвар, на продукты на крыльце.
— Ну что, — сказала она козе. — Ваше Величество. Похоже, у нас тут начинается хозяйство. А я вообще-то планировала карьеру.
Коза мекнула.
— Да поняла я, — вздохнула она. — Тише едешь — дальше будешь.
Ворон каркнул.
Она подняла на него глаза.
— Не комментируй, — строго сказала она. — Я и так на грани.