Вербальный маг

Глава 27

    Норгрим не мог припомнить, когда в последний раз испытывал подобное волнение. Пожалуй, когда принимал постриг. Но это было слишком давно, и воспоминания о тех временах сохранились лишь обрывочные.
    Монаха вызвали на разговор прямо во время ужина, при этом намекнули, что лучше не заставлять ждать собеседников. Он пришел не только отвечать, но и задавать вопросы. Ответы могли как дать ему шанс, так и уничтожить надежду.
    Норгрим стоял в комнате удивительной треугольной формы, ощущая спиной холод тяжелой железной двери. Она захлопнулась за ним со страшным лязгом, отрезав от паутины коридоров Хейзора и оставив наедине с самыми главными людьми в замке. Мужчина и женщина восседали на табуретах по углам, к каждому из которых вела узкая лестница. Получалось, что смотрели они на монаха свысока, нависая, будто грозные родители над провинившимся чадом.
    – Приветствую, – чтобы скрыть волнение Норгим решился заговорить первым. – Увы, имен ваших не знаю, поэтому представлюсь сам.
    - В этом нужды нет, – оборвала его женщина. В ее одежде было много зеленого и золотого цвета, а в темных волосах сверкали седые пряди.
    – Тогда не стану зря сорить словами. Где моя спутница? Я не видел Соню два дня, никто из ваших учеников не знает, где она и чем занимается. Либо просто не хотят отвечать честно.
    – Мы приняли девушку в Хейзор, – ответил мужчина. Выглядел он молодо и носил черное и алое. – Отныне Esys’abeld в безопасности. Да и не только она. Плату, насколько мне известно, вы внесли?
    – О да, – Норгрим с содроганием вспомнил, сколько серебра пришлось отвалить. На эти деньги вполне можно было завести хозяйство или год кормить нуждающихся.
    – Тогда дальнейшее – наша забота.
    – Вы вернете ее домой?
    – Сложно сказать, – ответила женщина. – Нужно отыскать книги о Esys’abeld, поднять особые летописи. Но и дар ее… опасен. Слишком опасен, чтобы спешить. Поэтому придется подождать некоторое время, обуздать силу.
    Монах ожидал чего-то подобного – сам он так и не разобрался, что именно скрывает Сонин дар. Поэтому даже порадовался, что девушка немного побудет в Хейзоре.
    – Надеюсь, вы позаботитесь о Соне.
    - Что о себе расскажешь? – спросила женщина. – Явно ведь не только ради девушки приехал в наши края.
    – Мне досталась роль Проклятого Монаха.
    Он стянул перчатку и показал изуродованную руку.
    – Хотелось бы знать, сколько времени у меня есть и что следует делать. В церковном протекторате с подобными мне людьми не церемонятся, а у вас таких побывало много. Поделитесь знаниями?
    Мужчина и женщина переглянулись. Она торопливо спустилась по лестнице и, сняв со стены лампу, принялась рассматривать пальцы монаха.
    – Какова форма у твоего дара?
    – Что?
    – Когда одаренный человек освобождает силу, она обретает некую форму: стихии, сущности, воздействует на природу.
    – Всегда по-разному. Черное пламя, волны воздуха, обыкновенный огонь, молния.
    – Скверно, – она покачала головой. – Иногда проклятие – так называют дар у вас в протекторате? – проявляется через возможность исцелять, заставляет бурлить соки в засохших деревьях, успокаивает животных, сдвигает камни. В твоем случае мы имеем дело лишь с разрушительной стороной дара. Помощи в Хейзоре не жди.
    Норгрим надел перчатку.
    – Сколько у меня времени?
    – Зависит от силы твоего духа, – сказал мужчина. – Потеряешь самоконтроль – порча вмиг сожрет тебя. А можешь протянуть до седин, знавал я одного такого. Держись, покуда сумеешь, и человека найди, который в критический момент сумеет тебя убить.
    – Я дам тебе два фолианта, – вновь вступила в разговор женщина, – поищи в них ответы на некоторые вопросы о даре и проклятии. А пока отдохни, поешь и выспись, как следует.
    – Благодарю, но мне пора отправляться в дорогу. Поеду искать человека, который с удовольствием прибьет меня, когда подвернется возможность, – Норгрим улыбнулся.
    Когда дверь за его спиной закрылась, женщина спросила:
    – Что думаешь, Эл?
    – Глиф не должен надолго задерживаться в Аргзане. Сама знаешь, почему, Стелла.
    – Думаешь, они захотят заполучить его?
    – Не сомневайся. Дураки считают, что так в очередной раз сумеют бросить вызов природе и укладу жизни.
    – Иногда мне кажется, что лучше позволить им действовать, Эл… Как знать, не делаем ли мы хуже, храня эти глифы?
    – Нет!
    – Спокойно, шучу. Ну что, займемся нашей гостьей? Я волнуюсь, когда думаю о ней.
    – Не волнуйся. У нас на нее большие планы, так что начнем с самого важного.

    Спина все еще ныла, на рубашке то и дело проступала сукровица. Каждый шаг давался с трудом, поэтому Сунгерн никак нарадоваться не мог, что ему не приходится тащиться неведомо куда на своих двоих.
    По ночам музыкант ловил на себе злобные, полные голодной ненависти взгляды. Было ли это воображение или взаправду кто-то таращился на него из полей и лесов – трудно сказать. Но страх никуда не девался.
    Двухколесная повозка оказалась тряской, старой, да и на козлах с кучером они едва умещались, зато козырек и парусиновые стены защищали от зимних ветров первого снега.
    Мчали быстро, но приходилось останавливаться на постоялых дворах, чтобы дать отдых кобылам. Кучер первое время почти не разговаривал, пряча лицо под шарфом, и изредка коптил небо едким табачным дымом. Явно дулся на то, что Миклош выдернул его из дому ни свет ни заря и велел везти какого-то юнца в далекие края не самой простой дорогой. Лишь на второй день пути оттаял, подкупленный песнями и легендами.
    Спал музыкант урывками, и всякий раз видел в кошмарах прущее из черноты коридоров нечто. Видел ржавые сабли, темные волосы, слышал стоны мертвецов, чувствовал ужас и холод. Помнил, как падает раненая Такки…
    Крови было много, в ушах застыл визг отвратительной многорукой твари.
    Кислый ринулся на чудовище, трижды ударил топором, отшвыривая в сторону. Мертвецы навалились на него, облепили, изорвали одежду и искусали обломками гнилых зубов. Тогда Сунгерн отважно бросился на выручку спутникам… ну, как бросился, просто растолкал, пытаясь выгрызть пару мгновений. Их хватило, чтобы поднялась Такки, а Кислый прикончил четверых. Топор с треском входил в черепа, кинжалы девушки распарывали вздувшиеся животы безглазых страшилищ.
    Убежать не удалось – вернулась многорукая. Втроем они вновь отогнали ее, но серьезно ранить не получилось. Такки истекала кровью и уже не могла идти. В память врезался багровый рубец, тянущийся через все лицо девушки. Была видна кость, левый глаз вытек…
    – Ну, чего задумался? – наконец-то пробубнил кучер, хриплым прокуренным голосом разгоняя мрачные воспоминания. – Где там твои байки и песни? Повтори-ка ту, где собака до самой смерти приходила на озеро, в котором ее хозяин утонул. Вроде и тошно от таких историй, но на сердце теплее становится. О! Или про баб что-нибудь… Знаешь что-нибудь про баб?
    – Что-нибудь знаю.
    Они летели по большаку, оставляя за спиной Брейфорст с его лесами и ледяной моросью. Где-то впереди, оседлав горы, раскинулся Унгерфорст. А за ним, в долине, отделенной непроходимыми лесами, тянулись земли Дауэсфорста, сердца церковного протектората. Туда они и стремились. Туда так хотел попасть Сунгерн, чтобы не просто выполнить последнюю просьбу Такки, но и прославить свое имя.
    Да, он вышел из подземелий один. Да, на нем сорвал злость принц воров. Тем не менее, многие герои проходили и через худшие испытания, перед тем, как прославится в веках. И он сумеет.
Музыкант аккуратно достал кошель и вытряхнул на ладонь глиф. Он был холодный и страшный. Засохшую кровь Сунгерн так и не решился счистить.
    – Что за побрякушка? – спросил кучер.
    – Мой пропуск в легенды, – важно ответил музыкант.