Вереск и Кровь Камня

Глава 1. Запах Снега и Медвежьей Шкуры

Вереск и Кровь Камня

Глава 1. Запах Снега и Медвежьей Шкуры

Ветер с Белого моря не дул - он ворочал тяжёлыми катками ледяного воздуха, обтачивая острые скалы мыса Воронова и втискивая под волокончатую древесину срубов посёлка Скорбный Берег. Воздух был густ, им можно было чуть ли не подавиться; он пах снежной крупой, ещё не упавшей с неба, солёной водяной пылью и тлением морской травы, выброшенной последним штормом на галечник. Но под этим, для тех, кто умел чуять, сквозило иное - сладковатый, смертельный дух вымороженной пустоты. Предвестие.

Ладога Студёная, которую все звали просто Лада, стояла на краю короткого, утоптанного до состояния льда причала и втягивала этот воздух ноздрями, словно пыталась разгадать его послание. Ей было восемнадцать зим, и все они прошли здесь, среди этого вечного гула ветра в ушах и скрипа льдин о берег. Она ненавидела этот запах. Ненавидела застойность, эту вечную готовность к обороне от невидимого врага. Ей хотелось запаха смолы на новых кораблях, запаха чужих земель, поросших неведомыми травами, запаха свободы.

- Лада! Чего врослись, как голомянка на солнце? Снаряжайся, пора! - крикнул грубый голос.

Её отец, Тихон Студёный, возился у высокобортной карбасной лодки, «поморки», проверяя крепление гарпунного линя. Он был широк в плечах, как дверной косяк, а его борода, свалявшаяся от солёной воды, казалось, была высечена из того же гранита, что и скалы берега. Род Студёных испокон веку был родом мореходов. Их родовая магия, «Шёпот Волны», позволяла им чуять течение, находить проходы во льдах и усмирять легкую рябь. Но у Лады дар был слаб, едва тлел. Она не слышала песнь моря, она лишь чувствовала его мускулы и нервы - интуитивно, как зверь. И компенсировала это яростью и упрямством.

- Уже, батя! - отозвалась она, резко развернувшись. Её движения были стремительны и точны, как у куницы. Она натянула на себя короткую, пропитанную ворванью куртку из нерпичьей шкуры, поправила за спиной тяжёлый, окованный медью багор - её личное оружие, не гарпун, как у других.

Они шли к лодке, когда мимо, не глядя ни на кого, прошагал Степан. Высокий, угловатый, закутанный в поношенную медвежью шубу, с капюшоном, натянутым на лицо. Он нёс на плече тушу свежедобытого песца. От него пахло не морем, не рыбой и не дымом очага. От него пахло камнем. Пылью древних менгиров, холодом подземелий и чем-то ещё - горьким, как полынь, и старым, как сама земля.

Рыбаки, чинившие сети, замолкали. Женщины, тащившие вёдра со льдом для ледников, отворачивались. Дети замирали, а потом шёпотом спрашивали у матерей, почему дядю Степана все боятся. Матери шикали на них и затаскивали в избы.

Степан Камень. Отщепенец. Чудь-выживший. Колдун.

Он жил в полуверсте от посёлка, в старой, вросшей в землю избушке у подножия Серого Камня - древнего, покрытого странными сколами менгира, что стоял здесь ещё до прихода первых поморов. Говорили, он умеет говорить с землёй, что камни шепчут ему свои тайны, а по ночам он проводит обряды, о которых лучше не знать. Говорили, что именно его магия, не принадлежащая ни одному из родов, привлекает беду. Любое несчастье - неурожай, падёж оленей, болезнь - тут же валили на него.

Лада смотрела, как его одинокая фигура растворяется в предрассветной мгле, уходя в сторону его жилища. И странное дело - не страх она чувствовала. А жуткое, щемящее любопытство. Что он знает? О чём молчат его камни? Чует ли он этот сладковатый запах пустоты на ветру?

- Не пялься на нечистого, дочь, - сурово прорычал Тихон, усаживаясь на корму. - Глаз заколешь.

Лада молча прыгнула в лодку. Карбас отчалил, его носовая часть, «кокора», разрезала свинцовую воду залива. Они шли на промысел. На моржа. Это была их жизнь, их война и их добыча. Но сегодня, глядя на удаляющийся, окутанный холодным туманом берег, Лада впервые подумала, что эта война - не единственная, что готовит им судьба. А ветер с моря всё нёс свой сладкий, леденящий душу запах.

Запах грядущего Мороза-Воеводы.

Лёд встречался уже через полверсты от берега. Сначала редкие, похожие на разбросанные кем-то гигантские сахарные головы, «торосы-одинцы». Затем их становилось больше, они смыкались в причудливые ажурные поля, и карбасу приходилось петлять, отыскивая «водные щели» - чёрные, зыбкие протоки среди белизны. Тихон стоял на руле, его взгляд был прикован к горизонту, но казалось, что он ведёт лодку не столько по зрению, сколько по какому-то внутреннему, родовому чутью. Он слегка поворачивал тяжёлый руль-«правило», и послушная поморка скользила в узкий проход, бортом поскрипывая о края льдин.

Лада сидела на носу, вцепившись в планшир обледеневшими пальцами. Холод проникал сквозь мех и кожу, но это был знакомый, почти родной холод. Её мысли были там, на берегу, с одинокой фигурой, уходящей к Серому Камню. «Колдун». Что это на самом деле значит? Она помнила, как пять зим назад, когда она была ещё девочкой, случился великий обвал в песчаном карьере, где добывали жернова. Двое мужчин оказались под завалом. Все кинулись разгребать камни руками, кричали, плакали. А потом пришёл Степан. Он не копался в груде булыжников. Он подошёл, положил ладони на самый крупный, нависающий камень и простоял так несколько минут, не шелохнувшись, словно врос. И тогда остальные камни, меньшие, будто сами поползли, осыпались, освободив вход в ловушку. Людей откопали живыми. Но вместо благодарности на Степана смотрели с ужасом. «Чудь подземная ему помогла, - шептались потом. - Он цену за это возьмёт, не сейчас, так потом. С душой расплатится».

- На краюшу! Готовь багры! - крик отца вырвал её из воспоминаний.

Они вышли на «краюху» - обширное ледовое поле, уходящее за горизонт. Здесь и был промысел. Ветер здесь был ещё злее, он бил в лицо колючей пылью, слепил глаза. Команда из шести человек бесшумно, отработанными движениями, готовила снасть. Лада взяла свой багор, ощущая знакомую тяжесть в руке. Он был почти в её рост, из цельного ясеня, окован острым, как игла, стальным наконечником с зазубринами. Не гарпун на верёвке для метания, а оружие ближнего боя. Её личный выбор. Её вызов.