Вереск и Кровь Камня

Глава 2. Трещина

Глава 2. Трещина

Трещина на Сером Камне не затянулась. К утру она зияла чёрным провалом, ширина которой в самом широком месте достигала двух пальцев. Белый, морозный пар больше не шёл из неё, но сама расщелина казалась глубже, чем позволяли законы физики. Заглянув в неё, можно было подумать, что видишь не внутренность валуна, а бездонный колодец, уходящий в самое нутро мира. И оттуда по-прежнему тянуло ледяным сквозняком и пахло озоном и звездной пылью.

Весть о случившемся разнеслась по Скорбному Берегу быстрее, чем утренний ветер с моря. Её принёс мальчишка-пастушок, гнавший оленей на подножный корм к сопке. Его испуганный, сбивчивый рассказ о «расколотом камне чудского колдуна» вызвал не просто переполох, а настоящую панику.

К полудню у избушки Степана собралась толпа. Не пировавшие накануне старейшины, а весь посёлок - мужчины с топорами и баграми, женщины с испуганными лицами, прятавшие детей за свои широкие юбки. Они стояли в отдалении, боясь подойти ближе, и галдели, как потревоженное вороньё.

- Видали?! Камень-то! Сам раскололся! - кричал кто-то.
- Это он, нечистый, своим колдовством его надорвал! Выпустил дьявола из преисподней!
- Не выпустил, а призвал! Это он Мороза-Воеводу и будит! Смотрите, от его двора и холод-то идет!
- Ладка Студёная тут вчера была! Видели, как она к нему ходила! Бес её водит!

Лада стояла на краю толпы, слушая эти крики, и чувствовала, как ярость и отчаяние комом подкатывают к горлу. Они ничего не понимали! Они не хотели понимать!

Тихон Студёный, мрачный как туча, вышел вперёд. Рядом с ним - Онуфрий и Матрёна. Лицо кузнеца выражало мрачное торжество, взгляд вдовы - липкую, злорадную уверенность.

- Выходи, Камень! - крикнул Тихон, и его голос, обычно уверенный, сейчас звучал надтреснуто. - Выходи и дай ответ! Что ты наделал?!

Дверь скрипнула. Степан вышел. Он выглядел ещё более измождённым, чем прошлым вечером, будто не спал всю ночь, слушая голоса из трещины. Его взгляд скользнул по толпе, задержался на мгновение на Ладе, полный какой-то странной, почти отеческой жалости, а затем уставился на старейшин.

- Я ничего не делал с камнем, - его голос был тих, но его слышали все из-за воцарившейся тишины. - Он сам раскололся. Предупреждение. Первый щит пал.

- Какой ещё щит?! - взорвался Онуфрий. - Врёшь всё, колдун! Это ты своей поганной магией щит этот и сломал! Чтобы пропустить свою поганую нечисть!

- Он не врёт.

Все обернулись. Из толпы, опираясь на посох из коряги, медленно вышел дедушка Харлам. Он подошёл к самому краю толпы и остановился, его бледные глаза изучали трещину в менгире с таким сосредоточенным вниманием, будто он читал в ней древнюю летопись.

- Камень этот стоял здесь тысячу лет и больше, - сказал Харлам, обращаясь ко всем, а не к старейшинам. - Он был сторожем. Пробкой, что затыкала дыру между нашим миром и миром Инея. Его поставили ещё предки чуди, когда впервые отогнали Великий Холод. Они заплатили за это жизнями своих шаманов. Их кости спят в этой земле.

Он ткнул посохом в сторону Степана.
- А этот парень... он не колдун. Он сторож. Последний из сторожей. Его род, его дар - это не проклятие. Это долг. Долг, который мы все забыли. Он слушает камень, чтобы знать, когда враг проснётся. Камень треснул не из-за него. Он треснул потому, что враг проснулся и бьёт в самую нашу защиту.

В толпе пронёсся сдержанный ропот. Слова Харлама были слишком сложны, слишком чужды их простому миру, где у всего должна быть простая причина и простой виноватый.

- Сказки старого человека! - презрительно бросила Матрёна. - Он всегда был за этого выродка! Может, и сам нечистый?

- Молчи, женщина! - внезапно рявкнул Харлам, и в его голосе впервые прозвучала не старческая дряхлость, а власть. Власть того, кто когда-то говорил с духами и те ему подчинялись. - Твои травки и заговоры от лихорадки не спасут, когда лёд начнёт расти со скоростью бегущего оленя! Ты видела, чтобы летом шёл ледяной дождь? Видела, чтобы ворона замерзала в полёте и падала, как камень? Это уже здесь! И вы вместо того, чтобы готовиться, ищете, кого бы распять!

Он обвёл толпу тяжёлым взглядом.
- Камень говорит. Через Степана. Он говорит, что мы все в смертельной опасности. А вы не хотите слушать. Вы хотите бояться. Что ж... бойтесь. Но бойтесь правильной вещи.

С этими словами он повернулся и, не глядя ни на кого, пошёл прочь, по направлению к своему дому на отшибе.

Нарастающий гул толпы сменился растерянным молчанием. Логика страха, которую так яростно насаждали Онуфрий и Матрёна, дала трещину. Но страх никуда не делся. Он просто стал бесформенным, разлитым в воздухе, как тот самый сладковатый запах пустоты.

Тихон Студёный, всё ещё стоявший впереди, смотрел то на Степана, то на уходящего Харлама, то на дочь. В его глазах шла борьба. Между долгом старейшины, который велел ему изгнать источник беды, и зарождающимся ужасом от понимания, что беда эта неизмеримо больше, чем один странный парень у треснувшего камня.

- Разойтись! - вдруг скомандовал он, и голос его снова обрёл твёрдость. - Все по домам! Дозоров на ночь выставить двойных. Не к камню, - он метнул взгляд в сторону менгира, - а к морю и к лесу. Чтобы чуть что - били в набат.

Люди, сбитые с толку, начали расходиться, перешёптываясь. Решение не было принято. Приговор Степану не был приведён в исполнение. Но напряжение не исчезло. Оно замерло, как вода в полынье перед тем, как схватиться льдом. И все понимали - следующая трещина может пройти уже не по камню, а по самому Скорбному Берегу.

Лада, всё ещё стоявшая в стороне, видела, как Степан, ни на кого не глядя, развернулся и скрылся в своей избушке. Но прежде чем закрыть дверь, он на мгновение встретился с ней взглядом. И в этом взгляде она прочла то, что заставило её кровь похолодеть.

Это была не благодарность за молчаливую поддержку. Это было предупреждение. Они не послушали. Теперь будет хуже.