Верни меня домой: Без веры в отчаяние

Глава 2. В которой Эдорас оказывается городом, а окружающий мир - совсем не загробным

Проснулась я от того, что меня кто-то куда-то потащил. Приоткрыв глаза, я увидела… броню? Я бы их протерла, но сил поднять руки не было, так что пришлось поверить собственным глазам. Кто-то в жесткой броне, обтянутой кожей, меня куда-то нес. Вокруг было темно, рядом кто-то торопливо перебирал ногами и освещал дорогу факелом. Ей Богу, я будто в средневековье попала. Броня, телеги, лошади, факелы, что дальше, мозг?

– Куда заносить? – приглушенный голос раздался сверху.

Приглядевшись, в скудном свете факела, я разглядела немолодое лицо мужчины, на треть скрытое бородой, а на другую треть – шлемом. Средневековье в чистом виде! Я такого даже в музеях не видела. Ничего такой шлем. Хотя в потемках разглядеть что-то сложно.

– Сюда, господин, - скрипнула дверь, кто-то ахнул, засуетился.

– Кладите сюда, - голос новый, его еще ни разу не слышала. А с факелом, видимо, шла та женщина, которая меня дочкой называла.

Меня уложили на что-то мягкое, не чета соломенной подстилке! И хотя спать хотелось ужасно, любопытство пересилило, и я старательно держала глаза хоть немножко открытыми. В каморке горела свеча, а факел, как я поняла, оставили на улице. Правильно, чего потолки коптить.

– Спасибо вам за помощь, рохеррим, - проговорил знакомый женский голос. – Не знаю, как бы мы справились без вас и вашего отряда.

– Время нынче неспокойное, - отозвался «рохеррим». – Эти окаянные все не уймутся, нападения участились. Вы не первые беженцы, что стремятся в столицу за спасением. Мы теперь чаще патрулируем подножие холма, чтобы помочь таким, как вы. Ваша деревня сильно пострадала?

– Сгорела дотла, - в голосе женщины зазвенели слезы. – Почти никого не осталось, только мы втроем, да еще старик Кадормер успел сбежать, но не выдержал долгой дороги – умер от ожогов и ран.

Другая женщина охнула и, судя по звуку, осела на пол. Только сейчас я заметила, что мужчин было двое – рохеррим и еще один. Вот он и подхватил оседающую мадам под руки.

Что-то я не пойму. Какие-то нападения, какая-то столица, пожары, патрули. Война что ли началась? Тогда это объясняет мое резкое впадение в кому.

– Я доложу об этом командиру. Слишком эта орда осмелела, пора бы приструнить, - решительно заявил рохеррим. – Девчонке сильно досталось?

– Мы нашли ее у кузницы с пробитой головой. Едва живая была, когда мы ее на телегу втащили. Думали помрет, не довезем. А она крепкой оказалась, в беспамятстве дней десять провалялась, а потом вдруг заметалась и очнулась. Правда снова отключилась, но с тех пор часто приходит в себя, вот молимся, чтобы не околела, да с ума не сошла. Удар ей сильный достался, вся голова в крови была, едва отмыли.

– Дочка ваша?

– Племянница по мужу, - моментально отозвалась женщина. – Родных у нее не осталось, так что теперь за дочку мне.

Ага, это кое-что проясняет. Она мне не мать, а тетка, и тем более, даже не кровная. У какой-такой кузницы я валялась с пробитой головой еще придется выяснить.

– Я дам знать нашему знахарю, что хворых у него прибавилось, - произнес рохеррим, глядя на меня. – Не стану вас больше задерживать, доброй ночи.

Женщины его еще раз вразнобой поблагодарили и выпроводили за дверь.

– Бдишь? – я даже не сразу поняла, что этот низкий грубый голос обращается ко мне. – Ну-ну, какая бледная и тощая, как в тебе только дух держится, - оставшийся мужчина, мрачно сдвинув брови, склонился надо мной и внимательно начал разглядывать мое лицо. Стало немного жутко.

– Эродвин, перестань, - одернула его за плечо незнакомая женщина. – Сестра почти двадцать дней ее с того света доставала чтобы ты ее до смерти напугал? Здравствуй, дочка, - о, это она уже мне. – Пить хочешь?

Каким мягким стал ее голос, когда она обратилась ко мне. Так разговаривают только со своими собственными детьми, или с умирающими. Ее ребенком я не была, а подыхать не особенно стремилась, так что стоило еще разобраться, что к чему.

Пить хотелось, так что я моргнула. Она тут же налила что-то в глиняный стакан, и приподняв меня за плечи, прислонила его к моим губам. Пахло чем-то кислым, отдаленно напоминая молоко. На вкус не напоминало ничего, из всего, что я когда-либо пробовала.

– Ну-ну, так скуксилась, будто кумыса никогда не пробовала, - усмехнулась женщина. Так это кумыс.

Если не ошибаюсь, это что-то связанное с лошадиным молоком.

– Так может она не от него скуксилась, а болит чего, - предположила моя попутчица-тетка. – Надо бы ей корсет ослабить. В дороге я этого делать не стала, мало ли что у нее со спиной, а так хоть солома в синяки не жала.

Корсет?! На мне корсет? Нифига себе, мозг, ты совсем того? Я же никогда не носила корсетов, а ребра ныли – так я думала, мне и по ним досталось. Хотя одно другого не исключает.

Эродвина и мальчишку выгнали спать, корсет мне расшнуровали, верхнее - верхнее! - платье стянули, оставив меня в одной видавшей виды рубахе, в красных пятнах от ворота до подола. Увидев это, женщины запричитали, завозились, затопили печь в соседней комнате, нагрели воды в лохани и раздев меня донага, обтерли сначала просто мокрой тряпкой, а затем натерли какой-то смесью трав, которая приятно пахла мятой, вереском и полынью. Потом они поохали над моей головой, кое-как прополоскали мои волосы и обсушили теплой льняной тканью.

Во время этих процедур я поняла, что на моем теле почти нет живого места. Почти везде, где меня касались, кожа то саднила, то болела, из чего я сделала вывод, что как минимум четыре крупные ссадины у меня на плече, на обоих коленях и на затылке, а еще ладони стерты в кровь, а тело усыпано синяками и гематомами, так и не зажившими за почти три недели. Вот это меня перемололо, конечно. Меня что, фура сбила? Или какой-нибудь лихач на тюнингованном паркетнике влетел? И это такой загробный мир? Они меня к испытаниям готовят, что ли? К прохождению всех кругов Ада? «Хотя я себя так чувствую, будто хотя бы половину уже из них прошла», - про себя хмыкнула я.