Верни меня домой: Через тернии в пустоту

Глава 1. В которой друзья достают меня с того света, а командир колдует и темнит

Из окна веяло осенней прохладой, а в воздухе витал запах гари и пепла. Война отступила почти полгода назад, но ее дыхание все еще чувствовалось в затылке.

Подол платья слегка шевельнулся на сквозняке. Уныло натянув его на замерзшие лодыжки, я снова повернулась к Халдиру, сидевшему напротив меня на банкетке. Я наблюдала за ним уже все утро – пока в это время дня Таун занималась какими-то своими делами, он любезно согласился составлять мне компанию. В этот раз у меня не было настроения тащиться на городскую стену или в королевский сад, куда Халдир частенько выводил меня на прогулку, так что мы остались в комнате. Командир мастерил что-то для эфеса своего кинжала и колдовал над ножнами, Сумларад, – оставленный в качестве еще одной компаньонки, - был не в настроении и молчал, сидя где-то у меня за спиной у дальнего окна, а я отрешенно наблюдала за ловкими руками командира, раздумывая о своей нелёгкой судьбе. И что мне теперь с ней делать.

Я с трудом вспоминаю, что происходило вокруг меня в те месяцы. Будто воспоминания покрылись пылью и потонули в каком-нибудь затхлом уголке сознания.

Несколько дней после приговора Гэндальфа я пролежала в забытьи. Помню очнулась от ласковых прикосновений доброй Таун, не отходившей от меня ни на шаг. А я видеть ее не могла. Закрывала глаза, отворачивалась, игнорировала вопросы и мольбы. Она просила, плакала, тормошила, уговаривала, металась вокруг меня. Мне было не до нее. Мне вообще было все равно, кто что со мной делает. Мне хотелось умереть. И даже это не принесло бы мне облегчения, ведь по законам этого мира моя душа отправилась бы в чертоги Мандоса, а не в привычные Рай или Ад, где при желании можно было бы встретить знакомых, или в конце концов давно почивших родственников. Даже эта опция оказалась недоступной, и на душе становилось все гаже и гаже.

В мире, где отсутствует психология как наука можно найти кучу сравнений, чтобы объяснить всю тяжесть моего состояния. В моем родном было жесткое определение – тяжелая форма депрессии. Помню, еще маленькой, встречая в классических книгах о персонаже, который «жил, жил, лег и умер», задавала маме вопросы: от чего он умер? Вот от этого. От полной безысходности. От одиночества. От горя и боли, которые некуда выплеснуть. Некому выговориться. Ведь те, кто могут знать, - равнодушны, а кому есть дело – тому знать не должно.

Я не ждала ничего. Ни помощи, ни заботы, ни еды, ни питья. В этом мире мне не было места, оно мне было не нужно. В будущем я поразилась собственному малодушию и недюжинному везению. В мире, где царила война, голод и разруха, где каждые руки были на счету, каждый меч держался за удачу, а зоркий глаз и воинская доблесть – за манну небесную, где сердца ожесточились страхом и потерями, меня чужую, больную и почти мертвую не оставили молча подыхать в дальней каморке замка.

Их трое.

Три пары рук, три приглушенных голоса, три манеры обращения.

И свое мнение на мой счет.

Меня ворочали с боку на бок, поднимали, таскали, тормошили, переворачивали, растирали. Гоняли по остывающему телу кровь, словно саму жизнь. Чесали и заплетали волосы, переодевали, силком вливали еду и питье. Поднимали, пересаживали и укладывали будто куклу. И много говорили. На разных языках – и на всеобщем, и на эльфийском, и даже немного на рохеррике.

Самыми тяжелыми дались первые дни после пробуждения. Сколько их было? Не знаю. Пять? Семь? Десять? Может месяц? Тело обратилось тряпичной куклой, мысли казались бессмысленным комком ваты. В груди образовалась черная дыра, медленно засасывающая всю меня внутрь. Не осталось чувств, не осталось мыслей. Только боль, холод и мертвенный страх. Помню однажды ночью открыла глаза и уставилась в потолок, залитый лунным светом. Из открытого окна тянул сквозняк, шелестели занавески, слышалось чье-то ровное дыхание, а под окном протяжно выла бродячая собака. Где-то издалека ей вторили вопли диких животных, заполнивших когда-то отвоеванные людьми земли. Волки? Варги? Не знаю. Ничего не знаю об этом мире. Теперь я не имею никакого значения. Все, что было когда-то выучено – не имеет смысла. Все представление о самой жизни теперь стерто. Здесь я одна. Полностью и безоговорочно. Одна. Я снова закрыла глаза.

И сквозь подступающую серую дрёму почувствовала крепкую мозолистую ладонь, сжавшую мою руку. Низкий голос произнес несколько слов на эльфийском, и я провалилась в крепкий сон. Сон без кошмаров.

Не знаю, послужило ли это отправной точкой или я просто начала приходить в себя, но мои господа-санитары с той ночи активизировались с новой силой. Через пару дней Таун исхитрилась натянуть на меня платье, заплести волосы и укутать в легкий плащ, а сам командир снес меня вниз, в разоренный войной городской сад. Ранним утром на улицах никого не было, так что некому было пялится на полумертвую рохирримку и двоих ее эльфийских сопровождающих. Халдир устроил меня на обломке мраморной колонны, неприятно холодившей кожу даже сквозь одежду, и встал за спиной. Втроем мы встретили восходящее солнце. Прежде чем из домиков повылезали сонные горожане, так же безмолвно меня унесли обратно в спальню. Теперь каждый новый день начинался с рассвета. После меня силком кормили, Таун переодевала, и до обеда я сидела в кресле подле окна.

Бедняжка Таун не отходила ни на секунду, отдыхая только когда я спала. Халдир и Сумларад попеременно сменяли друг друга, помогая моей уставшей компаньонке меня держать, переворачивать и переносить с места на место. Несчастной эльфийке же приходилось возиться со мной ежесекундно. Добрая, милая, заботливая Таун. В эти тоскливые дни она не бросила меня, не отвернулась, не оставила на волю Эру. Иногда я слезящимися глазами ловила ее полный боли взгляд, будто она вытягивала из меня всю горечь и забирала себе. Будто она страдала вместе со мной – когда я молча пялилась в потолок, когда, обессилев от ужаса и боли, раскусывала губы в кровь, когда изгибалась в судорогах в ночных кошмарах, когда срывала голос от неконтролируемого крика. Она все время была подле постели, держала за руку или прижимала к своей груди. Вовек мне не расплатиться с ней за ее доброту и сострадание.