Верни меня домой: Через тернии в пустоту

Глава 7. В которой я узнаю наконец о минуэ, ужасно себя веду, а Сумларад учит меня слышать

Когда все хорошо, человек этого не замечает.

Когда все хорошо, человек ищет то самое плохое, что можно найти.

Когда он этого не находит, он начинает копать глубже. И погружает себя в такие дебри отчаяния, что «хорошо» становится для него «плохо», стирая всю радость проживаемого дня.

И когда наступает то самое «плохо», он с воем и болью наконец осознает, насколько Бог был милостив все это время.

Степи Анориэна изрядно вымотали наш отряд. Сумларад вел нас извилистыми путями, между болот и трактов, скрывая нас за холмами и могучими валунами. Интересно, кто принес их сюда? Ледниковый период или огромные каменные великаны? Ответа я не получила, а вопрос забылся сам собой, потонув в пучине еще тысячи своих собратьев. Таун и Сумларад продолжали снабжать меня разнообразными знаниями, и если моя воздушная компаньонка больше упирала на женственность и образование, то строгий адъютант, - да простит он мне понижение в звании, - больше стращал на прикладные знания о мире растений и животных. Тленном и нетленном, если все понимают, о чем я.

Он учил меня познавать мир через призму эльфийской сущности, обращал внимание на те вещи, которые были свойственны только его народу. Показывал знаки, по которым можно было распознать приближение ветра или бурана, или предупреждали об опасности еще задолго до ее появления. Учил чувствовать самое себя и через это познавать окружающий мир.

За эти недели ежедневной работы в режиме нон-стоп он нехило прокачал меня до уровня «недо-эльф, но уже точно-не-человек». Делал он это с какой-то мрачной суровостью, так, словно мое обучение был его личный крест. И нес он его безропотно, ни словом, ни делом, не выдав тайны своего собственного знания. Знания, что я перестаю быть человеком.

Таун медленно отходила от самопровозглашенного наставничества и все больше становилась мне просто другом, чем неусыпным стражем моего благосостояния. Она все также продолжала печься обо мне, но все больше распространяла свою заботу на всех участников отряда: кому плащ во сне подоткнет, кому похлебки после долгого дозора разогреет, кому под голову свернутый передник подсунет, кому рваную рубашку на ходу зашьет, кого просто добрым словом обласкает.

Изголодавшиеся по семейным очагам маэтор млели от ее ласковых речей и звонкого мелодичного голоса. Еще в холодные зимние вечера в Гондоре я узнала, что Таун великолепно пела. Тогда, голодная и замерзшая, она пела для меня тягучие эльфийские баллады про дивные края, покрытые изумрудными лесами и сияющими в солнечном свете реками, или про благословенные земли Валинора, сокрытые за горизонтами Вечного моря, или про загадочные края Харада и Кханда, государств на юге Средиземья, скрытых за горами Тени. Сейчас она трелью разливалась в задорных песнях о Весенних праздниках Великих Звезд, о возрождении Благословенного Края, о красоте и чистоте мира, созданного Эру, о любви, доброте и покое.

Нежная и заботливая сосенка, высокая и стройная, гибкая и изящная. В нашей измученной компании она притягивала взгляд, манила к себе, дарила всем тепло и ласку. И даже Сумларад, очерствевший и посуровевший в новом звании, затаивший в себе боль и горечь от потери друга, в ее компании становился мягче и даже спокойнее. Она стала для всех нас лучом света в бесконечной череде холодных и сырых весенних дней, похожих между собой, будто один: дорога, дождь, короткий сон и нескончаемые мили под ногами.

На ее фоне я казалась одичавшей кошкой, что по неведомой прихоти увязалась за отрядом и тащилась в хвосте, бросаясь и кусая каждого, кто тянул руку погладить грязную сырую шерстку. Настроение мое стабильно держалось где-то ниже плинтуса. И уже там, на самом дне бултыхалось в луже тоскливой апатии и пассивной агрессии. Любая мелочь выводила меня из себя, любой взгляд или жест моих сопровождающих казался проявлением жалости или того хуже, властности и собственного превосходства.

С того памятного разговора теперь мне ежеминутно мерещилось, будто окружающие эльфы только и делают, как мечтают воспользоваться дарованным мне Светом и возродить свой едва не утраченный народ. Ужас, страх и гложущие чувства одиночества и предательства поглотили меня с головой. Ужасно хотелось плакать, и в то же время рвать и метать. Как загнанный в клетку зверь, теперь я едва ли не бросалась на своих пленителей, лишь едва живой разумной частью собственного сознания я останавливала себя: кукловоды не они. С силой закусывая щеку изнутри, я отмалчивалась на обращенные ко мне вопросы, отворачивалась от улыбчивых светлых лиц, шарахалась от тяжелых добрых рук и все больше отставала в пути. Мир окрасился в серые тона. Не осталось мне надежды, истончилась воля к жизни. Осталась лишь жгучая обида от обмана и вязкое ощущение собственной беспомощности.

Бедняжка Таун! Как страдала она, видя мое такое поведение! Как заботилась обо мне, как пеклась! Как терзалась от вины, что сама рассказала правду, дав повод мне погрузиться в горькое отчаянье. Как плакала украдкой по ночам, ласковой рукой водя по моим сплетенным волосам. Не выдержав и недели моего мерзостного бунта, однажды вечером Таун тихонько во всем созналась Сумлараду. Тот долго молчал, и мне не нужно было видеть, я чувствовала, как это молчание медленно перестало быть укоризненным, наполняясь усталым смирением. Когда адъютант заговорил, в его шепоте не было даже намека на укор, лишь мягкое утешение и надежда, что подобный всплеск вызван моей усталостью и неизвестностью уготованной судьбы. Они очень долго сидели в тот вечер у костра вдвоем, делясь друг с другом своими сокровенностями. И никто не посмел нарушить их наконец соединившуюся идиллию. Даже я присмирила свое неуемное любопытство, заставив наконец себя провалиться в мучительный сон, наполненный кошмарами.

Маэтор поначалу непонимающе косились на меня, будто безмолвно вопрошая: за что ты так с нами? А понаблюдав за метаниями их общей любимицы Таун и вовсе начали бросать укоризненные взгляды. От этого я бесилась и страдала еще сильнее. Боль разрывала меня изнутри. В редкие проблески сознательности, целыми ночами я лила горькие слезы на холодную вязкую землю. В такие моменты я находила силы обвинить себя в малодушии и неблагодарности, укорить в озлобленности и слабости. В синей темноте средиземских ночей я раскусывала губы в кровь, барахтаясь в болоте самобичевания. Но сил хватало лишь на это. Утром, после короткой мучительной дремы, все начиналось заново. И заново. И заново.