Верни яйцо! P.S. Кощей

Глава 7

Новость о возвращении Бабы Яги, то есть меня, разнеслась по Белогорью с такой скоростью, что даже Баюн не ожидал. Говорят, он только хвостом махнул — а уже по всей округе загудело. Бабы на завалинках, старцы у костров, кузнецы в своих мастерских и повитухи с капустными листьями на лбах — все обсуждали: «А ты слышала? Прасковья вернулась! Та самая, что зелья варит и на лопате летает! Да-да, внучка Яги, кровь с молоком, характер с перцем, а глаза — ведают, как у старой! Ну, теперича заживём!»

Я-то думала, будет время освоиться, прийти в себя, но не прошло и дня, как на пороге возникла она. Аленушка. Румяная, в сарафане, с косой, чуть выгоревшей на солнце — стояла у моего порога и рыдала, прикрывая лицо платочком. А рядом — козёл. Самый обычный, рогатый, белоснежный, с большими, непонимающими глазами.

— Он… он выпил воды из копытца! — всхлипывала она, тыча пальцем в козла. — Я его отговаривала! Кричала! Но он... так хотел пить... А теперь... — голос её сорвался в плач.

Мне, конечно, захотелось съязвить. Ну как тут удержаться? Мол, не исключено, что Иванушка просто раскрыл свою истинную натуру. Но — я промолчала. Потому что, когда к тебе приходят не за колким словом, а за настоящей помощью, язвить — это как плевать в лицо доверию.

Я молча потянулась к полке, вытащила пузырёк с травяной настойкой — зелёной, густой, с лёгким шепотом внутри — и протянула Аленушке.

— В полночь, — сказала я, глядя ей в глаза. — Дашь ему всё до капли. Потом — в поле. Пусть пашет до седьмого пота. Проклятие уйдёт, как сера с ладони.

Аленушка утерла глаза и стала низко кланяться, всё бормоча слова благодарности, а козёл виновато блеял рядом. Её благодарность была искренней, даже в этих смешных поклонах была сила — сила веры.

Я краем глаза заметила, как Антошка сидел на лестнице, скрестив ноги и усмехаясь в кулак. Он-то знал, что никакого «проклятия» уже не было — настойка сработает через пару минут. А вот поле… Поле — это да. Поле — это воспитательно, трудотерапия. Иногда, чтобы вернуться к человеческому облику, надо просто хорошенько вспотеть. Особенно мужчинам.

Едва за Аленушкой закрылась дверь, как в избу влетел… нет, не вошёл — влетел, с вихрем, топотом и воплями — дряхлый дедок. Сапоги его были покрыты слоем морской соли, шапка съехала набок, глаза бегали как у испуганного зайца.

— Старуха моя, окаянная! Совсем с ума спятила, Прасковья, — задыхаясь и размахивая руками, затараторил он. — То ей корыто подавай — с инкрустацией и позолотой! То дворянкой столбовой захотела стать! То вообще, владычицей морской возжелала быть! Рядом о Стрибогом, на троне, с рыбьим хвостом, шоб всё как в сказке!

Я устало выдохнула и села на край лавки. Ну вот опять. Запросы. И всё им мало.

— Жадность, — сказала я, сцепив пальцы, — и чрезмерные амбиции ведут не к счастью, а к разрушению. Строишь, строишь, а потом — бац — и ничего. Потому что не на том фундаменте. Понимаешь?

Дедок энергично закивал, как будто я сказала самую умную мысль на белом свете. Хоть бы присел, а то стоял, как куры на насесте.

Я подошла к полке, провела рукой по корешкам, отыскала одну старенькую, с потрёпанной обложкой и пожелтевшими страницами. Открыла. Нашла нужное место.

— Пусть твоя старуха сходит в общину, — читала я вслух, — и позаботится о сиротах, обделённых и забытых. Станет для них доброй матерью, даст тепло, заботу и дом. Тогда исполнится желание её — настоящее, не мишура, а то, что душу лечит.

С этими словами я достала из тайного ящичка маленький пузырёк — настойку из шафрана, зверобоя, капли мёда и зёрен граната. То, что поднимало серотонин быстрее любого компота из малины.

— Пусть это выпьет утром, на рассвете, — протянула деду. — Желание — вещь тонкая. Надо с душой обращаться, не с жадностью.

Дед взял пузырёк, уткнулся в него, как в семейную реликвию, и вдруг… вытащил из-за пазухи маленькую золотую рыбку. Та мерцала, перебирала плавниками и, казалось, смотрела с укором.

— На, Прасковья, — сказал дед. — Тебе, Бабе Яге, виднее, что с ней делать. Меня она только в морскую кутерьму втянула, а ты уж разберись.

И — ушёл.

Я осталась стоять с рыбкой в руках, которая молчала, но смотрела как будто слишком уж понимающе. Домовой Антошка заглянул из-за печки, хмыкнул и выдал:

— Вот что значит вернулась. Всех теперь спасать будешь, мать.

Кот Баюн, едва дед за порог ступил, лениво потянулся, затем… хищно облизнулся, глядя на золотую рыбку в моих руках.

— Даже не думай! — строго сказала я, прижимая рыбку к груди, словно младенца.

— Антошка! Аквариум, быстро!

Домовой, как ни странно, не задал ни одного вопроса, не встрял с репликой, а только стремглав шмыгнул куда-то за шкаф, в стену, и скрылся в одном из своих тайных ходов. Через несколько минут, тяжело пыхтя, он вернулся, катя перед собой пузатый стеклянный аквариум, такой большой, что его можно было принять за чугунную бочку, если бы не прозрачные стенки.

— Ставь сюда, — велела я, и, пока он размещал аквариум на полке у окна, высыпала в него горсть магического порошка — вода в сосуде вспыхнула мягким светом и тут же наполнилась до краёв. Капли на стекле блестели, будто россыпь звёзд.