Вернись ко мне, Мышка

Пролог

Первое, что я почувствовала, когда открыла глаза — яркий, раздражающий, режущий свет. Он больно бил по сетчатке, отчего мне сразу захотелось зажмуриться и больше никогда ничего не видеть. Следом пришел запах: острый, безжалостный — тот самый, больничный, который, казалось, пропитал меня насквозь за долгие недели до операции и успел надоесть до тошноты.

Я попыталась пошевелиться, но тело не слушалось, словно оно принадлежало кому-то другому: тяжелое, ватное и чужое. Пальцы едва заметно дрогнули, и я с облегчением поняла, что хотя бы не парализована.

Возле моей кровати сидел отец. Он выглядел, как обычно, безукоризненно: идеальная, тщательно выглаженная рубашка, безупречно аккуратная прическа и спокойный, сосредоточенный взгляд. Он слегка улыбнулся, заметив, что я пришла в себя, и наклонился ближе.

— Как ты себя чувствуешь, Настюш? — его голос прозвучал ласково и беззаботно, словно речь шла о простуде или чем-то совершенно незначительном.

Я моргнула, пытаясь привыкнуть к свету, и попыталась вспомнить, что произошло. Последним моим воспоминанием было больничное отделение, палата, капельницы… А перед этим… Выпускной и обещание Димы, что он будет ждать меня сразу после операции.

— Дима… — голос вышел слабым и каким-то чужим, почти незнакомым. — Он здесь? Он пришел?

Отец слегка нахмурился, словно ожидал этого вопроса и приготовился к нему заранее.

— Нет, Настя, Димы здесь нет, — ответил он слишком быстро, поглядывая так, будто ждал моей реакции.

Я смотрела на него, чувствуя, как тревога медленно, словно холодный туман, поднимается откуда-то из глубины и заполняет грудь.

— Почему его нет? Он обещал, пап… Мы же договорились, он должен был быть рядом, — голос дрогнул, и я почувствовала, что вот-вот расплачусь, если он немедленно не даст нормальный, убедительный ответ.

Отец осторожно взял мою руку в свою и уверенно, но все так же мягко произнес:

— Настя, послушай меня внимательно. Диму отправили на летнюю программу подготовки в Оксфорд. Решение приняли уже давно, еще пару недель назад. До твоей операции. Ты же знаешь, какая у него семья — все делается быстро и без особых предупреждений. Они и с контрактами так поступают, — брезгливо поморщился он.

С контрактами? Он меня сейчас с работой сравнил?

Голова шла кругом, и казалось, что я никак не могу уловить суть его ответа.

Я уставилась на него с полным недоумением. Его слова звучали бессмысленно, будто кто-то неправильно сложил пазл, и общая картина потеряла всякий смысл.

— Подожди… какая программа? Причем тут Оксфорд? Пап, я ничего не понимаю, — я попыталась сесть, но перед глазами тут же поплыли черные точки, голова закружилась, и я снова опустилась на подушку, чувствуя себя еще более беспомощной и глупой. — Почему именно сейчас? Почему он не мог подождать, пока меня переведут из реанимации? Это же… буквально пару дней!

Отец внимательно посмотрел на меня, явно размышляя, стоит ли продолжать говорить. Он слегка поджал губы, помолчал несколько секунд и, наконец, сказал с какой-то особой осторожностью, словно пытался преподнести болезненную новость как можно бережнее:

— Настюш, я не хотел сразу тебе это говорить, но лучше, если ты узнаешь от меня. Он уехал не один. Родители отправили его с дочерью своих партнеров. Это его невеста. Ты знаешь, как принято в подобных кругах. Они заранее все планируют, чтобы укрепить семейные связи и бизнес.

Я перестала дышать на мгновение. Слова отца звучали настолько абсурдно и чуждо, что я даже не могла полностью их осмыслить. Будто он говорил о другом человеке, а не о моем Диме, который смотрел мне в глаза, обещая быть рядом несмотря ни на что.

— Что значит «невеста»? — прошептала я, чувствуя, как по телу разливается ледяная волна боли и беспомощности.

— Это значит, Настя, что он никогда не воспринимал тебя всерьез, — голос отца прозвучал почти сочувственно, но в нем ясно проступал холодный подтекст, который причинял еще больше боли. — Если бы ты рассказала мне раньше, что встречаешься с этим парнем, я бы объяснил тебе, почему не стоит этого делать. Чтобы ты не позволяла играть собой. Они никогда не руководствуются чувствами. Это просто вопрос бизнеса, репутации и денег. Жаль, что ты предпочла скрыть.

Я смотрела вверх, в потолок, и чувствовала, как каждое его слово словно молоток ударяет по душе, разламывая ее на мелкие кусочки. Эта боль была намного сильнее физической, намного острее, чем то, что я пережила до этого.

Отец осторожно погладил меня по голове, затем тихо добавил:

— Ты отдохни, Настюш. Просто забудь о нем. Он не стоит твоих слез.

Сказав это, он спокойно поднялся, поправил манжеты рубашки и вышел из палаты так легко, будто избавился от тяжелого долга.

Я осталась одна, беспомощная и разбитая, продолжая смотреть в безликий потолок и чувствуя, как что-то внутри меня, такое важное, настоящее и хрупкое, рушится на сотни острых осколков.