Вернись ко мне, Мышка

Глава 8

Дима никогда раньше не чувствовал себя настолько беспомощным. Вернувшись из больницы домой, он не мог найти себе места: шагал от стены к стене, хватался за телефон, снова набирая номер Насти, отправлял ей бесконечные сообщения, хотя они так и оставались непрочитанными. Каждый раз, слыша длинные гудки и видя безответные строки сообщений, он сжимал телефон до боли в пальцах, едва сдерживаясь, чтобы не разбить его о стену.

Представление о том, что Настя сейчас одна в больничной палате, без него, без его поддержки, было невыносимо. Бессилие превращалось в ярость, которая бурлила внутри и толкала его то к стене, в которую он с силой бил кулаком, то к дивану, на который падал лицом вниз, пытаясь отдышаться и хоть немного успокоиться.

К вечеру, когда надежда услышать ее голос почти исчезла, в его голове вдруг всплыло имя Киры. Настя часто говорила, что Кира — единственный человек, которому она доверяет полностью. Возможно, она была единственной, кто мог сейчас хоть что-то прояснить.

Решение было принято мгновенно, и уже через полчаса он стоял перед дверью ее квартиры, тяжело дыша после стремительного подъема по лестнице. Сердце бешено колотилось, ладони вспотели, и он нервно вытер их о джинсы, прежде чем позвонил в дверь.

Она открылась почти сразу, и на пороге возникла Кира, одетая в растянутый домашний свитер и старые потертые джинсы, с удивленными и слегка испуганными глазами.

— Дима? — спросила она, опешив и изучая его растерянным взглядом. — Что случилось? Что ты здесь делаешь?

— Не пугайся, узнал твой адрес у знакомых. Мне нужна твоя помощь, — заговорил он быстро, с трудом контролируя голос, чтобы тот не звучал слишком резко. — Это касается Насти. Я знаю, что ты в курсе ее болезни.

Кира замерла, нервно теребя рукав своего свитера, затем молча отступила назад и впустила его в квартиру. Дима последовал за ней на маленькую кухню, заставленную разноцветными кружками и горшками с цветами на подоконнике, и сел за стол, положив руки на столешницу, чувствуя, как предательски дрожат пальцы.

Она заняла место напротив, вопросительно глядя на него и словно собираясь с мыслями.

— Ты правда ничего не знал? — наконец спросила она, глядя ему в глаза и теребя край кухонного полотенца.

— Совсем ничего, — ответил он хрипло, чувствуя, как подступает удушающее чувство вины и злость на самого себя. — Настя никогда не говорила мне, что ей плохо. Сегодня утром ей стало хуже, я отвез ее в больницу, а ее отец дал понять, что я должен исчезнуть из ее жизни.

Кира отвела взгляд, помолчала несколько секунд, затем глубоко вздохнула и негромко сказала:

— Настя болеет уже давно, много лет. У нее проблемы с почками, серьезные. Я была уверена, что она давно тебе все рассказала.

— Почему она скрыла это от меня? — спросил он, сжимая руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Почему не сказала?

Кира внимательно посмотрела на него, словно решая, стоит ли говорить правду до конца, затем продолжила с явной тяжестью в голосе:

— Настя считает болезнь своей слабостью. Она не хотела, чтобы ты был рядом из чувства долга. Она боится, что ты останешься не по-настоящему, а только из жалости.

— Это же бред! — сказал он, стукнув кулаком по столешнице, отчего Кира слегка вздрогнула. — Я люблю ее, и болезнь ничего не изменит. Как она могла так подумать?

— Я знаю, Дим, — Кира успокаивающе подняла ладонь. — Я говорила ей это много раз. Но Настя такая. Она привыкла справляться со всем сама, особенно с тем, что считает своей слабостью.

Он закрыл глаза, чувствуя, как в груди растет мучительный ком из страха и злости. Пару секунд он молчал, борясь с эмоциями, а затем снова поднял взгляд, почти умоляя ее ответить:

— Насколько все серьезно?

Кира снова вздохнула, нервно сцепив пальцы перед собой:

— Очень серьезно, Дима. У Насти фокально-сегментарный гло…

— Кира, для тупых! — не выдержал он.

— Ну… Болезнь годами медленно прогрессировала, а сейчас ситуация стала критической. Ей нужна срочная операция по пересадке почки. Без нее Настя долго не проживет. Но найти подходящего донора сложно, а ее отец никого не подпускает близко. Ты же знаешь, какой он властный — привык все решать самостоятельно, даже такие вопросы.

Дима молчал, чувствуя, как эти слова медленно погружают его в ледяную панику. Он всегда считал себя сильным, готовым на все, но сейчас — оказался перед стеной, которую нельзя пробить одним ударом.

— Что я могу сделать? — наконец произнес он почти шепотом, чувствуя, как голос дрожит.

Кира улыбнулась грустно и тепло, глядя на него с каким-то материнским сочувствием и пониманием:

— Просто будь рядом. Ей сейчас важно почувствовать, что ты с ней не из жалости. Она будет пытаться оттолкнуть тебя, но не сдавайся, Дима.

Он кивнул. Не из вежливости или простого согласия, себе, потому что все внутри уже сложилось в одно четкое решение.

Дима поднялся, вышел из квартиры и сбежал по лестнице, будто каждая ступень отмеряла время, которого у него почти не осталось. На улице он вдохнул холодный воздух и, не думая ни секунды, направился к машине. Руки дрожали, сердце билось так, словно пыталось догнать то, что уже ускользнуло.

У его семьи много связей. Зачем они, если нельзя использовать их для спасения жизни?

Он все еще мог ее спасти. И он это сделает.