Вернись ко мне, Мышка

Глава 10

Палата была наполнена вязкой тишиной, от которой закладывало уши. Только монотонный гул медицинских приборов, похожий на бесконечный раздражающий звон, не давал забыть, где я нахожусь. Белые стерильные стены, за которыми терялось ощущение времени, за последний месяц стали почти родными, но от этого не менее холодными и чужими. Я снова лежала на кровати, бездумно уставившись в потолок, где тускло отсвечивали блики лампы, и чувствовала, как ожидание высасывает из меня последние остатки сил.

Прошел почти месяц после того разговора с Димой, который я снова и снова прокручивала в голове, словно заевшую пленку. Я вспоминала каждое слово, каждое выражение его лица, когда он смотрел на меня в последний раз. И с каждым новым воспоминанием боль становилась острее, а чувство вины — глубже и невыносимее.

Сначала я еще пыталась занять себя чем-то полезным, будто надеялась заглушить мысли: читала книги, бесконечно листала телефон, даже смотрела сериалы на ноутбуке, лишь бы хоть как-то отвлечься. Но уже спустя несколько дней мое существование превратилось в рутину из бесконечных анализов, процедур и проверок.

Утро начиналось с того, что в палату заглядывала медсестра — вечно приветливая, несмотря на мое угрюмое молчание. Она неизменно улыбалась, измеряла давление, температуру и просила встать на весы, внимательно записывая цифры в свой журнал. За ней заходил врач, дежурно спрашивал о самочувствии, словно ожидая от меня чего-то нового, кроме привычного: «Все нормально». Я могла бы врать, что чувствую себя лучше, но оба мы знали, что это не так.

Через день меня возили на диализ. Четыре часа неподвижности в кресле, за которые я успевала мысленно перебрать все свои ошибки, передумать все заново и прийти к тем же выводам. А потом возвращалась в палату и ждала — ждала чего-то, что не происходило.

Дни текли медленно, почти незаметно перетекая один в другой. Я уже знала наизусть каждое блюдо из больничного меню, в котором с упорством маньяка ограничивали соль и белок, и могла с точностью предсказать, что принесут на ужин в следующий четверг. Вечерами я пыталась хоть немного отвлечься разговорами с отцом, но и он со временем стал все осторожнее в словах, будто боялся лишний раз напомнить мне о той пропасти, в которую я себя загнала.

Иногда меня заставляли выходить гулять. Я неохотно бродила по коридорам, смотрела в окна, пытаясь представить, что происходит там, за пределами этих белых стен, и мысленно возвращалась обратно к тому, что потеряла. От этого прогулки становились лишь мучительнее, и я снова пряталась в своей палате, закрывая дверь и выключая телефон, чтобы никто не мог меня беспокоить.

Я винила себя за все: за гордость, за резкость, за то, что позволила собственным страхам разрушить самое дорогое, что было в моей жизни. Но сейчас уже ничего нельзя было изменить, и я оставалась один на один с горькими мыслями и одиночеством, съедавшим меня изнутри.

Тихий скрип заставил меня вздрогнуть и повернуть голову. В палату вошел врач, закрыв дверь за собой. Подойдя ближе, он посмотрел на меня, чуть поправив очки на переносице.

— Настя, у нас есть для вас хорошие новости, — произнес он, стараясь улыбнуться ободряюще. — Нашелся подходящий донор. Отец просил не сообщать, пока все не будет согласовано и подписано. Все готово, через час вас отвезут в операционную. Вам больше не нужно ждать.

Я смотрела на него несколько секунд, словно не веря в то, что услышала. А потом почувствовала, как горячая волна облегчения постепенно растворяет мое ледяное оцепенение.

Слегка приподнялась на локтях и тихо, с трудом подавляя страх, спросила:

— Кто донор?

Врач замялся, избегая моего взгляда, словно заранее знал, что я спрошу именно это. Потом он чуть улыбнулся и ответил:

— Донор попросил остаться неизвестным. Поверьте, Настя, сейчас это не важно. Главное — у вас есть шанс выздороветь. Совсем скоро зайдет медсестра и подготовит вас к операции.

Он еще раз улыбнулся и, кивнув, вышел из палаты, оставив меня снова наедине с собственными тревогами.

Я легла на подушку, сжимая простыню до боли в пальцах и глядя в потолок. Мысли о том, кто мог оказаться донором, не давали мне покоя. Не погибший, иначе не требовалось бы столько тайных согласований. Тайных от меня.

Я чувствовала, как тревога становится все сильнее, и одна навязчивая мысль не выходила из головы: знает ли обо всем этом Дима? Появится ли он сейчас, в этот самый важный и страшный момент моей жизни?

Закрыв глаза, я отчаянно начала вспоминать наши встречи, наши прогулки, прикосновения и взгляды. Мне хотелось верить, что он простил меня, что он придет и не позволит нашей истории закончиться в холодной, чужой палате. Я цеплялась за эту надежду из последних сил.

Время текло мучительно медленно. Каждый шорох заставлял меня вздрагивать и поворачивать голову, каждый голос в коридоре вселял надежду, но дверь оставалась закрытой. Когда она все-таки открылась, и в палату вошла медсестра с каталкой, готовая отвезти меня на операцию, последняя надежда стала таять, оставляя за собой пустоту и отчаяние.

— Может быть, кто-нибудь приходил? — спросила я, и голос чуть дрожал, выдавая мое состояние. — Парень… высокий, светлые волосы, очень красивый…

Медсестра взглянула на меня с сочувствием и покачала головой, приподнимая край одеяла:

— Нет, Настенька, никто не приходил. Не думай об этом сейчас, солнышко. Совсем скоро все закончится, и ты поедешь домой.

Я кивнула, пытаясь удержать слезы, которые уже начали жечь глаза, и отвернулась к стене. Он не пришел. И это осознание оказалось мучительнее всего, что я могла представить.

Меня переложили на каталку и повезли по длинному, ярко освещенному коридору. Я смотрела вверх, на проносящиеся мимо лампы, стараясь подавить чувство паники и отчаяния. Операционная встретила ослепительным белым светом и холодным воздухом. Серьезные лица врачей мелькали вокруг, кто-то поправлял аппаратуру, кто-то настраивал приборы.