Вернись ко мне, Принцесса

Глава 30 ГЕРМАН

Герман

​

Как только Варя скрывается за дверью, я прекращаю игру и прерываю воодушевлённую моим внимание девицу.

— Ладно, гуляй, время поджимает.

— Созвонимся? — подмигивает, заглядывая в глаза.

— Всё может быть, — мой голос звучит равнодушно.

Глубоко затягиваюсь сигаретой и ловлю взгляд Никиты. С трудом, но выдерживаю его, не отводя глаз, делаю вид, что всё, как всегда. Он понимает мои потуги, отворачивается сам, еле заметно качнув головой. Хочу сказать, что он всё не так понимает, но я и сам не понимаю себя. Зачем дёрнул Варю с лестницы? И, главное, я специально отстал от Никиты и ждал её. Но не собирался прикасаться, а потом под лестницей как заклинило. Упёрся руками в стену, взяв её в кольцо, меня бы в тот момент и танк не отодвинул. Близость будоражила, говорил какие-то колкости, чтобы она сама оттолкнула, а то наклонялся и наклонялся к ней, не мог остановиться.

Куда девается мой холодный ум, когда она рядом? Зачем нарываюсь на понимающий и обвиняющий взгляд Никиты? Охренеть! Хочешь забыться? Позвони этой, которая и сейчас всем своим видом семафорит готовность. Или осчастливь Полину, от которой отдалился без объяснений. Нет, Полина — обман, временный морок, мне этого не нужно. Мне нужно в ту ситуацию, когда мог уткнуться в живот, целовать в шею, ждать её поцелуя, когда гладила меня и почти касалась губами щеки. Я чувствовал её дыхание. Так и тянет напиться и повторить неповторимое, а не делать вид, что не помню вчерашний вечер.

Я уже направляюсь вслед за Никитой к нашей аудитории, и вдруг останавливаюсь. А я ведь раньше не вспомнил, только вот сейчас озаряет, что ко мне вчера подходил Швабрец. Точно, это не привиделось, я с ним говорил. О чём, не помню. А потом вышла Варя в одном халатике. Не знаю, из того ли подъезда, я тогда уже бродил вдоль дома, надеясь встретить её. А сегодня заметил, как она на Швабреца смотрела. Вспоминается его интонация, когда вызывал её к доске…

«Варвара Васильева», — в голосе определённо было тепло. Фигасе!

— Гронский, будем стоять или соизволим пройти на место?

Оглядываюсь: препод по английскому, больше в коридоре никого.

Молча пропускаю его вперёд, на что получаю улыбку типа: пытаешься реабилитироваться? Бухаюсь рядом с Никитой, остальных так и нет.

— А жизнь сложней, чем её представляешь, да, братан? — ни с того, ни с сего шепчет друг.

Смотрю на него непонимающе, но он уже погружается в учебный процесс. Да, так и нужно, мы сейчас в опале, приходится держаться изо всех сил. За себя и за отсутствующих Романа и Макара, у них особое задание.

Остальное время пролетает незаметно. Я ничего из него не помню — ни лекций, ни мыслей. Словно поставил блокировку, чтобы отрешиться от сложностей жизни. Непонятные слова Никиты зацепили основательно.

Роман и Макар обещают скоро подъехать. Остаёмся ждать их после занятий, садимся на скамейку во дворе. Не знаю, как выглядим со стороны со своими кислыми лицами, но никто не рискует подойти, даже глазки не строят, хотя поймать взгляд пытаются. Надеются, что сами посигналим. Только Вика и Варвара останавливаются возле нас, узнать, как дела у тех, за кого они больше всего переживают.

— Везут мастера, — докладывает Никита. — Оценит масштаб работ, и приступим. А то висим на карандаше у Швабреца, быстрее отделаемся, свободней вздохнём.

— Знаю я вашу свободу, — хмыкает Вика. — Это до очередной карандашной галочки, потому что не утерпите, кровь-то молодая бурлит.

— Будет шанс исправиться в непосильных трудах. Надорвёмся и навек забудем о бурной молодости, — размышляет Никита. — Приходите нас поддерживать, раствор потаскаете, по голове погладите, жалеюче.

— Всенепременно! — обещает Вика. — Ладно, благословляем вас на ожидание, а у нас свои молодые дела, тоже кровь бурлит, это привилегия не только отдельных красавчиков.

Я в разговоре не участвую, делаю вид, что меня здесь нет. Отвернулся, курю в сторону. Варя тоже остановилась чуть в отдалении, отвечает на звонок.

— Хорошо, я поняла. — и Вике: — Езжай сама, мне нужно вернуться за заданием по семинару. Освобожусь, позвоню.

— Пока, — бросает Вика и так же машет нам рукой.

Провожаю Варвару взглядом до тех пор, пока не заходит в корпус.

— Я чего тебе про жизнь ляпнул, — говорит Никита так, словно продолжает только что прерванный разговор. — По-моему, самое ужасное в жизни — это вина перед кем-то. На себе испытал. Мне было шестнадцать, когда отец привёл новую жену. На четырнадцать лет старше меня, на столько же моложе отца. Она стала у меня первой. Отец по командировкам, а я под присмотром. Она первой начала оказывать знаки внимания. Накрывала ужин со смыслом: свечи, вино, музыка. Предлагала потанцевать, мол, настроение такое романтическое. А у меня гормоны, она успешно этим пользовалась. Знала, где прикоснуться, как сделать вид, что сдаётся под моей настойчивостью, хотя я был ведомым. Завертелось. Я восторгался от науки, в голове одно: скорее бы добраться до тела. Ревновал, бесился, когда приезжал отец, потому что она была с ним. Утешался тем, что это её обязанность, как жены, а ко мне тянется, потому что влюбилась, не может совладать с чувствами. Романтические бредни о единственной на свете любви! Пока…

Никита замолкает, тянется за сигаретой.

— Ладно, братан, не надо, — даю понять, что не жду дальнейших откровений.

Он некоторое время молчит, курит.

— Короче, таким образом она любила многих. Отец застукал её с охранником. Обоих выгнал, а мне, напившись, плакался, что очень верил ей, не думал, что предаст. Потом ему стыдно было, что болтал об этом мне, чувствовал себя неловко, делал вид, что ничего не помнит. Это так страшно наблюдать, когда знаешь отца иным, сильным, без слабинки в любом деле. И я притворился, что такого разговора не было, и чувствовал такую вину перед ним, что готов был удавиться. Но самое паршивое не это.

У Никиты звонит телефон. Хоть бы это были наши орлы, я не хочу слушать исповедь друга. Она ведь неспроста.