Верность врагу: сказ о вампире и его охотнице

Глава 1.3

Он тонкий, высокий и гибкий, как будто танцами занимается профессионально уже много лет. Движения у него уверенные, плавные, почти кошачьи; ладонь снова следует по линии плеч Киры, холод металла нескольких колец контрастирует с разгоряченным телом, и от этих прикосновений по крови растекается трескучее, колючее, будоражащее электричество. Каждый отпечаток пальцев будто не пропадает, а обжигает, оставляя клеймо, и все ощущения обостряются, и ускоряется пульс.

Самодовольно ухмыльнувшись, блондин притягивает Киру ближе к себе властным движением, так что, не будь в клубе так громко, она услышала бы его сердцебиение. Зато она точно чувствует его запах — металла, дерева и почему-то молитвенных благовоний.

Взгляд у него оценивающий, высокомерный, с хитрецой, похороненной на дне темных зрачков. Тонкие, аристократичные пальцы сначала поправляют непослушную прядь рыжих волос, потом мягко возвращают на место упавшую лямку платья, и останавливаются легко, но цепко на изгибах девичьего тела.

Обычно после таких наглостей он уже держался бы не за ее бедра, а за свой сломанный нос; но почему-то Киру полнейшим дурманом окутывает. И не так много она выпила, и парень сам хоть и красив, но вовсе и не бог какой-то, чтобы так им сразу очароваться. Но музыку заглушает шум крови в ушах, и, чуть приоткрыв рот, она ошалело смотрит на него снизу вверх. Даже будь они в полной тишине, ни слова не вышло бы из ее губ сейчас.

Он наклоняется к ее уху; от холодка дыхания на коже Киру пробивает мелкая дрожь.

— Нравится, олененок? — и не услышав ответа, мягко целует ее в шею.

У нее в прямом смысле подгибаются колени.

Диана уже уселась прямо на барную стойку, вполоборота дразня своего нового подопытного; но краем глаза она время от времени старалась присматривать за младшей. От этого спектакля у нее просто челюсть упала; ни разу за полгода она не видела, чтобы Кира у кого-то руках так таяла.

Танцующая толпа сильно мешает обзору, но Диане со своей высоты видно чуть больше. Не выглядит, будто кто-то сопротивляется, да и уж что-что, а постоять за себя перед наглецом она умеет и без помощи; просто это совсем на нее не похоже.

Вот и оставила тихоню на десять минут без присмотра.

Когда незнакомец впервые пытается выдернуть Киру из толпы, она еще пытается сопротивляться, остаться, вжимаясь телом в него и каблуками в танцпол. Ей странно, куда это ему понадобилось, здесь же так хорошо!.. Дурман совершенно застилает рассудок.

— Пойдем, олененок, — тихо, ровным тоном произносит он, отстранившись. — Есть дела поважнее.

Кира слышит смесь досады, раздражения — и все же удивления.

Все звуки вокруг резко приглушаются, и голос его звучит будто эхом между стенок черепа охотницы. Аккуратно маневрируя между пьяными весельчаками, они выходят из клуба.

Ночь обжигает холодом, свет фонарей сквозь легкий туман размывает границы всего, на что падает. Блондин вывел Киру через черный ход в какой-то закуток, узкую подворотню между каменными стенами. Ее колени все еще были ватными, и между ребер невыносимо жгло так, что подступили слезы; что сейчас произошло и почему она следует за ним?

— А ты с характером, — он продолжает усмехаться. Что бы ни придумало ее отравленное сознание, сейчас даже сквозь чары она видела, как ожесточилось его лицо. — Но так даже лучше. С такими интереснее.

Кинжал, — проносится спасительная мысль. Дрожащими пальцами девушка пытается нащупать рукоятку под тканью подкладки в сумочке, но кошачья плавность незнакомца не оставляет его и сейчас.

Кира просто не успевает сопротивляться.

Мягкие, холодные губы снова прикасаются к ее шее, но на этот раз не для ласки. Резкая боль пронзает и без того ослабшее тело; горячая кровь стекает струйкой в вырез атласного платья.

От осознания становится дурно и душно.

Ее самый страшный кошмар, вампир, сумеречное отродье, пьет ее на заднем дворе какого-то притона.

Взвыв от ужаса, едва обретая контроль над телом, Кира бьет его коленом в пах, и, упираясь руками в стену, чтобы не упасть, с силой носком туфли отталкивает парня вглубь подворотни.

— Дура, — рычит тот, с совершенно бешеными глазами, оскалившись — больше не прячет тонкие клыки. — Я — кровь древнего бессмертного рода, предлагаю тебе вечность, а ты, грязь, гниль…

В ее руке наконец сверкает серебряное лезвие.

— Ты — ошибка Покровителей, — Кира сглатывает, в ужасе понимая, что очарованная ее часть сопротивляется даже мысли об исполнении долга. — Я тебя не боюсь.

Ложь.

Вампир издает странный, страшный звук — его смех клокочет в горле, будто оно все еще полно свежей крови. Он расправляет плечи, и медленно, играясь, подходит чуть ближе к вжавшейся в камень бледной, истекающей жизнью девушке со святым оружием в трясущихся руках.

— Я знал, что в тебе есть что-то особенное. Маленькая охотница, — он демонстративно облизывает губы, последний оскал хищника перед умирающей добычей. — Что же ты тогда так беспечно берешь конфетки у незнакомцев? Или я у тебя первый?

Еще немного, и Киру стошнит.

Она бросается на него, замахнувшись кинжалом, и целится ровно в сердце; невольно из ее груди вырывается дикий, отчаянный крик. Он уворачивается от ее движения беззвучно, как ветер, и резко бьет девушку по запястью, выбивая смертельное серебро из пальцев. Жалко звенит последний шанс на победу по уличной брусчатке; тело Киры снова вжимают в стену, на этот раз с в прямом смысле нечеловеческой силой заломав ей руки.

Она бьется, как мотылек в паутине, в хватке полуночного хищника — снова, снова, снова; предательские, глупые, неуместные слезы текут по щекам на шею и смешиваются там с разводами крови. Она кричит, но помощи уже не дождется; в исступленной надежде возносит последнюю молитву.