Верность врагу: сказ о вампире и его охотнице

Глава 2.2

Второй раз в жизни Кира боится узнать, во что она превратилась.

Она долго лежит, не желая открывать глаз и участвовать в той жизни, которая теперь ее ждет. Или скорее, в посмертии.

Ей не нужно будет объяснение, кто она теперь такая и что с ней сделали. Она знает. Она последние полгода провела исключительно в изучении полуночников и их повадок, в изучении способов их уничтожать.

Отвратительная из нее вышла ученица.

Хочется плакать, но Кира себе не дает. Упорно сопротивляется желанию свернуться калачиком и взвыть, заскулить, как промокший под дождем щенок. Нет смысла лить слезы по погибшим, так ведь?

Особенно самим погибшим.

Только вот вопрос — а что ей теперь есть смысл делать? Ее Покровительницей была Модир, матерь-Солнце, одна из самых могущественных в Легионе. Наплевать, что укус не был по согласию и желанию самой Киры, это — худший способ отречься. Несмываемый, немыслимый позор и невосполнимая потеря. Такого предательства ей ни за что не простят, и даже если каким-то чудом другой бог примет ее верность, это будет исключительно способом поглумиться над оскверненной любимицей Модир...

От ненависти к обратившему ее вампиру ныне мертвая кровь вскипела в жилах несчастной девушки; невольно сжав кулаки, Кира дала немую клятву: если он так сильно хотел поделиться бессмертием, она выпьет его до последней капли. Неважно, сколько раз придется попробовать, сколько кольев о замершее сердце поломать; долг ли это, просто ли месть — уже неважно.

Больше нет смысла держаться за какое-то мнимое благородство. Ее превратили в хищника, она им станет.

Неожиданно преисполнившись решимости, Кира поднимает веки. И, не желая в это верить, с силой трет глаза, как будто от этого реальность чудесным образом изменится.

Она лежит на жестком кожаном диване в большой комнате, скорее похожей на чей-то кабинет: полки с книгами, уходящие под высокие потолки, массивный деревянный стол с бумагами, ноутбуком и почему-то длинной белой свечой. Хозяин явно держится за ускользающую старину во всем, что имеет. На стене напротив висит редкой кисти семейный портрет — художник с удивительным трепетом запечатлел каждую деталь.

С полотна на девушку сверху вниз смотрит трое — статная женщина средних лет, молодой парень с длинными волосами и хрупкая кудрявая девочка-подросток. Они совершенно не похожи друг на друга, так что вряд ли семья по крови; впрочем, нет. Кира в упор смотрит в застывшие темные глаза.

Именно по крови.

В неверии оглядывается дальше; все в комнате выглядит точно так, как в фильме изобразили бы комнату претенциозного невыносимого кровопийцы, который кичится своей древностью и вечной молодостью одновременно. Все старо, чисто и дорого; тяжелые бархатные шторы, лишь на один лучик открывающие солнцу путь.

И все серое.

Из мира выпили, выполоскали весь цвет; взгляд Киры судорожно мечется по комнате, пытаясь найти хоть что-то, в чем еще сохранилась жизнь, тепло, оттенок. Нет, ее будто в старое кино перенесли. Разной глубины, но все же серый, серый; мертвенный холод старого пепелища.

Неужели она должна провести в бесцветии вечность?

Еле сдерживая мелкую дрожь во всем теле, Кира медленно спускает босые ноги на пол; не зная, чего ожидать от тела теперь, движется осторожно, с опаской. Проводит ладонью по лицу, будто ослепшая, пытаясь вспомнить свои черты. Страшнее всего прикасаться к губам; слегла приоткрыв рот, цедит воздух сквозь зубы. Зубы.

Клыков нет.

Это сбивает с толку, но ведь они и должны появляться только на охоте, верно? Иначе бы сумеречных было гораздо проще отличить в толпе. Спасло бы множество жизней. Но все хищники приспосабливаются к среде, чтобы жертва не могла сбежать слишком рано; Кира пытается вспомнить вкус крови во рту, спровоцировать тело. Оно не отвечает.

Пальцы нащупывают несколько свежих ранок на шее. Пришлось кусать дважды; грязная работа... больно. Почему больно?

Почему не зажило?

За массивной дверью слышатся шаги и несколько голосов — два мужских и один тонкий, девичий; от звуков одного из них ярость охватывает каждую клетку ослабевшего тела охотницы. Она не ждала кого-то другого; она вообще не успела начать чего-то ожидать.

— ...чтобы Альянс не узнал.

— Это ведь не моя вина!

— Но точно — твоя ошибка.