Верность врагу: сказ о вампире и его охотнице

Глава 3.2

Ей приносят мягкий хлопковый домашний костюм, по стилю совсем не совпадающий с одеждой Мэтта и Мейры; вот третий, безымянный пока, парень явно предпочитал что-то более расслабленное. Да и странно было бы, наверное, заковывать такую гору в смокинги постоянно.

Мысль о том, что пижаму ей выдали, чтобы она даже не пробовала на улицу сунуться в этой тюремной робе, никак не выходят из головы.

Киру ведут по коридорам, и она вглядывается в серые стены, пытаясь по обстановке лучше понять здесь живущих. Изнутри дом кажется огромным особняком, от каждой детали веет напыщенностью, старыми деньгами и бесконечной смертью. Высокие потолки, молчаливая прислуга, которой кормится их древний хозяин, холодный воздух из приоткрытых окон в массивных рамах. Ее клетка на неопределенный срок.

Пока не смогут вернуть зубастому золотому мальчику возможность снова пить. А это должно быть быстро — без подпитки вампиры высыхают, и вряд ли Мейра позволит своему братишке превратиться в кровожадную курагу. А потом… что потом случится с охотницей, которую не получилось обессмертить?

Ее приводят в гостиную — кожа, темное дерево, наглухо закрытые шторы; вампиров, к сожалению, на самом деле совсем не ранит солнце. Просто им выгоднее поддерживать этот миф, чтобы люди ощущали себя безопаснее днем, и легче становились жертвами. Входит в привычку жить во тьме, похоже.

Мейра встает при виде Киры; Мэтт не шелохнется. Безымянного здоровяка в комнате нет, и почему-то это пугает. Хотя какая разница — на арене против нее два хищника или три?

Она не знает, чего ожидать; ей ничего не объяснили, да и ведьма сама едва ли понимает, что собирается делать. На полу зажжено несколько свечей, дымятся какие-то пучки трав; пахнет сладко и терпко, хочется ослабить воротник и открыть окно. В полутьме горящие зеленые глаза на пустом лице Мейры смотрятся особенно чарующе, по-кошачьи; душонка ее брата просто сливается с комнатой.

Она мягко берет Киру под руки и ведет в центр круга из огней; напротив нее молча садится блондин. Пытаться прочитать эмоции человека — нелюдя — без лица совершенно невозможно, и охотница просто внимательно смотрит в два черных омута, в безответную тьму. Невольно старается дорисовать тонкие черты из памяти, но воспоминания искажены клубным светом, ночью и страхом.

Впрочем, подсвеченное снизу колдовскими огоньками, его лицо наверняка не показалось бы ей таким красивым, как вчера… а вчера ли это было? Она совсем не знает, сколько прошло времени, где она и с кем; кто она.

Мейра властно, требовательно протягивает брату ладонь; кивнув, он расстегивает пуговицу на рукаве рубашки и закатывает его чуть наверх, обнажая тонкие запястья. Птица, настоящая птица, белая ворона, ошибка природы, бастард Покровителей. Он подносит руку ко рту и резкая боль пронзает Киру; темная, густая кровь вампира и человека сочится на пол полупустого зала.

Шокированный вскрик девушки эхом мечется под высокими потолками.

— Этого еще не хватало…

Она наклоняется, кончиками пальцев собирает несколько капель сначала с кожи Киры, затем — Мэтта, смешивая их кровь, и неаккуратным, неожиданно грубым мазком наносит обоим метку на лоб. Густым, грудным голосом она начинает взывать к силам, недоступным более никому; ведуны балансируют на тонкой грани служения богам и отступничества. Сияние изумрудных глаз усиливается с каждым словом, Мейру окутывает полупрозрачный, стеклянный свет, и она с силой давит большими пальцами на бордовые отпечатки, опрокидывая двоим головы назад.

Колдовская зелень стекает дальше и нитями обвивается вокруг их тел, проникая внутрь; Кира чувствует, как корни врастают в ее легкие, выталкивая весь воздух, заполняют горло, не давая кричать. Сила в клубок сплетается в ее груди, но ее хрупкие ребра не справляются с давлением, и ломаются, ломаются, острыми осколками задевая органы, натягивая кожу, как ткань.

Тонкая, пульсирующая алая линия света проявляется в воздухе между охотницей и вампиром.

Она обвивается вокруг их шей, прямо по линии тернового шрама, и мерцает в такт ускорившемуся сердцебиению; красные отблески отражаются в дорожках слез на щеках Киры.

Из уст Мейры вырываются несколько слов, мурашками отзываются во всем теле. Нить натягивается сильнее, впиваясь в кожу, как колючая проволока. Ошибка.

Мэтт давится собственной кровью.

Мейра отшатывается, отпускает руки; колдовское свечение рассеивается в задымленном воздухе, и последним тает алый луч, ослабляя хватку, позволяя наконец дышать. Тело освобождается от корней, которые пустила маленькая девочка-ведунья; руки невольно тянутся ощупать ключицы, вокруг которых только что прорастал шиповник, лишь чтобы почувствовать нетронутые кости. Боль от чар Мейры оказалась всего лишь миражом, а вот за попытку вмешаться в алую связь их наказали без промедления. Кира ошарашенно смотрит на тыльную сторону ладони, которой только что вытерла кровь с губ.

— Я в порядке, — хрипит Мэтт, упираясь лбом в пол; вязкая бордовая лужица растекается по доскам там, где должны быть его губы. Он шипит сквозь зубы грязное ругательство, обхватывает себя руками, будто пытаясь обнять и успокоить. — Никогда больше так не делай, пожалуйста, Мей… Мей?

Ведунья кивает и с глухим ударом падает на колени; ее колотит так, что даже Кире на секунду становится страшно. Вампир бросается к сестре, прижимает ее к узкой груди и гладит, оставляя кровавые следы на кудрявых волосах, приговаривая что-то убаюкивающее; он держит ее бережно, как хрупкую фарфоровую куклу с трещиной, в ужасе от мысли, что та развалится.

Кира собирается в позу ребенка на полу, хватает себя за колени, будто стараясь сохранить тепло; последняя свеча потухает, и так они и остаются на какое-то время — олицетворение бесконечного острого одиночества на фоне сцены семейной искренности.