Верность врагу: сказ о вампире и его охотнице

Глава 7.3

— Ну так что, я могу на тебя рассчитывать, олененок?

Когда он без лица, так близко лежать не кажется неловким; не хочется сейчас знать, как на нее смотрят, подобные разговоры и так наталкивают на неправильные с охотничьей точки зрения мысли.

— Знаешь, после сотен лет без человеческих эмоций ты свалилась, как снег на голову. Из-за этого, — не без раздражения он защипывает кожу на шее, там, где тянутся шипы — не больно, но от неожиданности девушка вздрагивает, — у меня тоже нет выбора. Знаешь, как в сказках было — хождение по ножам, камни на другом конце петли. Все-таки смерть забирает остроту многих ощущений, ты просто забываешь, насколько все раньше было ярко.

— Я не понимаю, к чему это…

— Я не мог при обращении выбрать просто какие-то части вампиризма, а другие, неугодные, вернуть Виктории, как неудачный подарок. Вместе с возможностью влиять, силой и скоростью шли скука и жажда. А теперь с этой связью поганой мы оба получили необходимость друг друга терпеть, и, похоже, еще и охранять.

— Кое-то мог бы держать клыки при себе, и ничего не случилось бы, — она столько раз его уже обвиняла, что сейчас это звучит пусто и устало.

— Ну, ты же у нас религиозная, — Мэтт вздыхает, и, чтобы отвлечься, начинает теребить и крутить свои кольца на пальцах; нервный и привычный жест. — Вот и расскажи. Нам же должны быть наказания от богов за всякие проступки. Возгордился, пошел против прямого приказа Альянса — не охотиться и не обращать никого вне дома. Ослушался. Теперь терплю фантомные мигрени от потока чужих эмоций и еще и пить нормально не могу. Это же тоже порок ведь, чревоугодие?.. — он морщится, и коротко встряхивает головой, будто сбрасывая мысль. — Со мной-то все ясно как раз, а вот тебе я за какие грехи достался?

Если бы знать.

Вместо ответа она садится и однозначным жестом оттягивает ворот футболки, в которой собиралась ложиться спать, открывая шею и часть плеча. Приглашает.

Мэтт медлит, пораженный этой сменой настроения, хотя более положительной реакции на его речь сложно придумать. Зная Киру, она может и передумать; голод обоим терпеть сложно, но она идейная, помучить вампира — благая миссия. Так что он поднимается резко, выпрямляясь, как стойкий оловянный солдатик, и легко проводит кончиками пальцев по ее коже.

В те несколько раз, что она все же поддавалась чужой жажде, она лишь протягивала запястье. Это ощущается как дань новому уровню доверия между ними, и Мэтту даже страшно что-то испортить.

Кира чувствует, что чем дальше, тем глубже они погружаются, тем дальше отходят от изначальной точки, и отпускает руль. Она устала бороться с тем, чего не понимает, с тем, что не поддается даже первородной магии, что не примут ни люди, ни вампиры — так что она просто поддается.

Кусай, кровожадное чудо. Будь что будет.

Боль сильная, но краткая — тут же Кира невольно выдыхает с облегчением, чувствуя знакомое тепло, разливающееся от укуса по венам, будто замещая отданную кровь. Она еле сдерживает порыв взять Мэтта за шею удержать так чуть дольше; он чувствует в ней это желание, и с удовольствием следует — остается в этих хищных объятиях чуть дольше, на грани, едва заставив себя отстраниться.

Голова начинает слегка кружиться.

И тут же приходит раздражение; есть в этом что-то будто наркотическое, и с каждым разом ломка все сильнее.

Кира распахивает глаза, чтобы посмотреть своему невольному компаньону в отсутствие лица — и судорожно выдыхает. Алая нить, протянутая от шрама к шраму, которую она видела при первой попытке Мейры их разъединить, проявилась снова — живая, светящаяся, пульсирующая.

Их связь.

Замедлившись на секунду, завороженная закатными отсветами на коже Мэтта, неосознанным движением Кира тянется к собственной петле и дергает, как будто хочет порвать ожерелье; у нее нет никакого заговора или заклятия, которое помогло бы, только желание избавиться от удавки. Надежда; она нашла лазейку, способ, она нашла выход…

Она будто прикасается к раскаленной добела проволоке. Чистая боль, больше не смешанная с удовольствием, пронизывает все ее существо — не только тело, но и душу, как будто она за эту секунду переживает самую невыносимую утрату, самое поразительное предательство.

Смирилась, говоришь? Глупая, нельзя и принять силу, и отвергать ее одновременно.

Очередная ошибка. Проверка ли от Покровителей, или последствие их полуночных откровений — неважно, она сделала лишь хуже. Алый рассеивается, потухает, остывая. Полными слез глазами Кира смотрит на собственную ладонь, кожу будто надрезали прямо по линии жизни — и из этой трещины не идет кровь. Оттуда несколько секунд исходит бледный белый свет, и в его холодных лучах даже без зачарованной повязки видно ошарашенное лицо вампира напротив.