Верность врагу: сказ о вампире и его охотнице

Глава 8.1: кровь уходит в землю

Кира встречает старый кошмарный сон, как радостную весть — думает, что-то в ней еще осталось знакомое. Модир говорила, это — послание; значит, от нее не отреклись, с ней все еще говорит Благостная мать. Только вот все привычное в этом ночном ужасе оборачивается второй личиной, обретает новые формы. Забирает последние крохи уверенности.

Впервые она осознает себя в этом сне. Стены пылают, воздух трепещет, но жара она не чувствует; ярко и густо пахнет кровью, влажной после дождя землей и горящим деревом, и никак не выходит это соединить в единую картину. Получается посмотреть вниз — почему-то она одета строже и дороже обычного, так можно бы на коронацию, а не на поле боя. Узкий крой будет мешать драться; на руках — длинные темные бархатные перчатки, непрактично, но смотрится эффектно, особенно на контрасте с серебром святого кинжала в левой ладони.

Родной прохладный металл хочется чувствовать, работать сообща; она пытается стянуть перчатку зубами, и ткань неприятно ощущается на кончике языка.

На Кире нет живого места.

Пораженно, как в замедленной съемке, она рассматривает собственные руки, покрытые сплошь следами укусов, с расплывающимися синяками разной степени лилового, чувствительные от многочисленных повреждений. Пластырем такое уже не исправишь, здесь тело былой зависимой — от ладони к локтю и выше тянется терновый завиток, скорее всего, сливающийся с ошейником, с которого все и началось.

Только вот и шиповник, и розы, и терновник дают плоды — к чему приведет эта линия? Какой аленький цветочек увенчает голову Киры в конце — или все же могильная трава прорастет сквозь кости?

— Вот что ты с собой сделала!..

При звуках этого голоса хочется заткнуть уши; это не мужской и не женский тембр, так не говорит ни ребенок, ни старик, так не плачет скорбящий. Это — хор всех молящих праведных и проклинающих грешников, всех смеющихся и в ярости воющих, в бессилии скулящих и от власти захлебывающихся. В этих словах огонь, пожирающий стены, и кровавая вода, что неизбежно потопит Киру в конце, в них ледяной ветер, лишь сильнее бушующий от неспособности победить пожар.

— Твоя трусость, твоя гордыня! Молчишь, пока тебя готовы слушать — потом будешь в закрытые двери биться и стонать, что жестокие боги в темном лесу оставили?!

В голове звенит, когда Глас переходит на крик; недолго еще тонкие барабанные перепонки смогут выдержать. Кира оглядывается, мечется, пытается разглядеть, откуда идет звук, но источника нет или он везде; речь давит на нее, сгибает хрупкие оголенные плечи, вдавливает в землю, приказывает — преклони колени перед неведомой смертным силой, опусти взгляд, не смей рта раскрыть.

Знай свое место.

Она не выдерживает, она повинуется; опускается, не поднимая головы, на землю. Для позы осужденного на казнь ей не хватает только пня, на который щекой опереться в последний раз. Пепел закручивается вокруг нее в подобие смерча, и Глас издевательски хохочет.

Сверху на заднюю часть шеи Киры наступает каблук охотничьего сапога; давит с силой, так что девушка ничком падает. Пол влажный и липкий, ни с чем не перепутаешь, чем покрыт; невольно полураскрыв рот, чтобы вдохнуть, она ощущает металл и пыль на языке. Подошва больно врезается в тело, будто стараясь втоптать девушку в грязную густеющую лужу, и грунт поддается.

Вместе с кровью Кира уходит в землю. Она задыхается, комья забиваются ей в горло, корни цепляются за платье, камни царапают кожу; она падает, пробиваясь сквозь мокрый лежалый песок, пока в почву не проникают источники. Холодный поток размывает землю, и Киру с силой выбрасывает на дно темного озера. Ранки на коже жжет, от вкуса пыли и сырой воды на языке тошнит, уши заложило от резкого погружения на глубину; едва обретя контроль над движением, запутываясь в тяжелом подоле, девушка пытается плыть вверх, к тусклому свету. Даже если бы она хотела, не смогла бы разжать пальцы вокруг рукоятки кинжала — когда она сняла перчатки, серебро жадно прильнуло к коже. Нашло свое место. Вросло в плоть. Оружие мешает плыть, но бросить не получается.

Кира совсем у поверхности, и водоросли оживают: тянут снизу ветвистые мягкие лапы, опутывают лодыжки, цепляются за ткань. Пытаясь отбиться, она сбрасывает чудом удержавшиеся туфли, но глубина не принимает подачки — склизкие побеги тянут добычу обратно, в мутный мрак. Кира чувствует, что ее легкие сейчас схлопнутся в грудной клетке, как проколотый шарик; хаотично, из последних сил она режет кинжалом толщу враждебной воды, разрубает водоросли, попадая лезвием по ногам. С первыми каплями крови побеги расплетаются, будто в отвращении, освобождая обессиленную девушку; окрашенное алым течение оборачивается коконом вокруг Киры, и выбрасывает ее, как утопленницу, на каменистый берег. Те самые кровавые волны, которые в старом сне ее губили, здесь выносят ее в безопасность.

Кира хватает воздух ртом, кашляя, захлебываясь; ее колотит от усталости, боли и холода. Она ощущает каждую битую ракушку, каждый необкатанный волнами камень, каждую хвойную иголку, впивающуюся в тело.

Чуть приглядевшись, она понимает, что берег усыпан даже в тумане сверкающими осколками. Если за одно разбитое зеркало пророчат семь лет неудач, то здесь на многие поколения несчастий наберется.

Мокрое, тяжелое платье мешает двигаться, неприятно липнет к коже, тянет к земле; но Кира встает, режется при каждом шаге, оставляет за собой кровавый след. Темные деревья обступают сверкающую дорожку — если в лесу есть хищники, здесь они и поджидают. По краям проложенного осколками пути встает оскалом стена шиповника, ветви сплетаются в исступленных объятиях, не пропуская даже мысли о том, чтобы куда-то свернуть. Кира слышит, как острый стеклянный песок шуршит у нее за спиной, как кто-то тяжело, свистяще дышит, едва поспевая; она оборачивается резко, и размашистым движением руки вонзает серебряное лезвие прямо в горло преследователю.