Верну жену!

Бывшая-разлучница...

Я узнала об измене между четвертым и пятым швами на брюшной полости кота.

Я не шучу. Это правда. Только что я держала в руках чужую жизнь — маленькую, мокрую, дрожащую, — а через секунду моя собственная жизнь перестала быть моей.

Телефон мужа завибрировал на столике в ординаторской.

Я сняла перчатки. Кровь засохла под ногтями, но я даже не посмотрела на руки. Я просто взяла этот черный айфон с треснутым стеклом — Толя уронил его в прошлом месяце, я тогда сказала: «Дай я поставлю новое защитное», а он отмахнулся, — и увидела уведомление.

«Сладкий, когда освободишься? Та ночь была невероятной. Скучаю по твоим рукам»

Марго.

Я не знаю никакой Марго.

У меня внутри что-то оборвалось. Не сердце — нет, сердце билось как бешеное. Что-то другое. Какая-то ниточка, которая держала меня на земле. И она лопнула.

Я стояла посреди ординаторской в своей грязной униформе, в тапочках, запачканных йодом, и смотрела на экран. Три секунды. Десять. Я не знаю, сколько. Я не могла отвести глаз от этих букв. «Сладкий». Он никогда не был для меня сладким. Он был Толя. Толька. Мой муж. Мой дурак. Мой.

А для нее — сладкий.

Руки задрожали. Теперь — да. Сразу. С такой силой, что я еле удержала телефон. Я прислонилась к стене. Стена была холодной, крашеной масляной краской, и я чувствовала эту краску даже сквозь халат.

А потом пришло второе сообщение.

«Ты спишь?»

Третье.

«Завтра позвоню. Целую»

Поцелуй. Она посылает ему поцелуй. Три точки — он печатает ответ.

Он не спит. Он дома. В моей постели. Он лежит на моей подушке — на той, что я купила в Икее три года назад, потому что старая была слишком плоской, — и он пишет ей. Сейчас. Пока я здесь. В этой вонючей круглосуточной клинике. Пока я спасаю чужую кошку, которую какой-то мудак выкинул с балкона.

Я не сделала скриншот.

Я не подумала о доказательствах.

Я выронила телефон.

Он упал на пол — экраном вниз. Я даже не нагнулась. Я просто смотрела на него, на эту черную стеклянную плитку, и чувствовала, как что-то поднимается из груди. Всхлип. Противный, детский, как у пациентов, когда им больно, а они стесняются плакать.

Я зажала рот рукой.

Перчатка пахла кровью и латексом.

Кот. Боже, у меня там кот на столе.

Я выбежала из ординаторской. В операционную. Марс лежал под наркозом — маленький, рыжий, с перебитым позвоночником. Я проверила пульс. Жив. Дышит. Швы, блядь, швы — я закончила четвертый, остановилась на пятом. Надо доделать.

Руки тряслись.

Я никогда не работала трясущимися руками. Никогда. Даже на первом курсе, когда боялась порезать труп. А сейчас — игла плясала в пальцах, как живая.

Я сделала три вдоха. Как учили. Не помогло.

Тогда я просто зажмурилась. На секунду. И сказала себе: «Яся, сейчас не время. Развалишься — он умрет. Кот. Просто кот. Но он умрет из-за тебя. А потом будут хозяева. Слезы. Суд. Ты это хочешь?»

Я не хотела.

Я сделала пятый шов. Шестой. Седьмой. Криво. Хуже, чем обычно. Но держит. Марс задышал ровнее.

Я перевела его в бокс. Написала в карте «прогноз осторожный». И тогда — только тогда — я разрешила себе упасть.

Я села на пол в коридоре. Прямо на линолеум. Прислонилась спиной к холодной батарее. И разревелась.

Не красиво. Не сдержанно. Не как в кино — с одной слезой по щеке, а потом гордый взгляд в камеру.

Нет. Я ревела как ребенок, которого ударили. Взахлеб. С соплями. С мокрым лицом и дрожащими губами. Я обхватила колени руками и раскачивалась вперед-назад, потому что внутри было столько боли, что она не помещалась.

Толя. Мой Толя.

Мой Толя, который три года назад купил мне щенка на день рождения. Который каждое утро оставлял мне записки на зеркале — «С добрым утром, котик». Который держал мою руку, когда у меня умер первый пациент, — старый лабрадор по кличке Рэй, я тогда рыдала в подсобке три часа, а Толя сидел рядом и молча гладил меня по голове.

Как он мог?

Он же любит меня. Он правда любит. Я чувствую это. Я всегда чувствовала.

Или нет?

Или я ничего не чувствовала? Или все эти десять лет я придумывала то, чего нет?

Эта мысль ударила сильнее, чем сообщение. Хуже, чем измена. Хуже, чем «сладкий» и «твои руки».

Что, если он никогда меня не любил?

Что, если я была просто… удобной?