Вернусь в прошлое. Переживу всё заново нормально

1

— Нет. Нет, нет, нет, пожалуйста, господи, нет…

Я шепчу это вслух, но голос уже не слушается — он срывается в какой-то животный скулёж, тонкий и жалкий, и я сама себя не узнаю.

Пальцы трясутся так, что бумага в них ходит ходуном, строчки прыгают перед глазами, двоятся, троятся, расползаются чернильными кляксами.

Я моргаю, моргаю, моргаю — бесполезно. Цифры не исчезают.

Восемьдесят миллионов... Тридцать... Сто пятьдесят... Пятьсот... Откуда такие суммы через мою фирму?

Как?

Пять лет назад мой муж открыл на моё имя компанию "ООО ВудЛайн". На своё — не мог из-за каких-то юридических проблем в прошлом.

У него небольшое столярное дело, пять человек в штате. Я была просто номинальным директором. Моя электронная подпись всегда была у мужа...

Но у него никогда не было таких оборотов. У нас же вечно денег нет! Мне приходится с утра до ночи делать деревянных кукол на заказ в подсобке его же цеха, чтобы мы хоть как-то концы с концами могли сводить.

Это невозможно. Этого просто не может быть.

— Господи.

Шёпот сиплый, сдавленный, будто горло перехватили жгутом.

— Какой же он... Какая же я идиотка.

Миллионы платежей с ООО ВудЛайн на счета каких-то иностранных компаний. Всё через моё имя.

Меня колотит. Крупной дрожью, от макушки до пяток. Сердце лупит где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — я чувствую пульс везде, он грохочет в ушах.

Я засовываю в рот черешню.

Просто чтобы зажать зубами хоть что-то и не заорать в голос.

Потом ещё одну. И ещё. Сейчас сезон черешни. В кабинете мужа стоял целый ящик. Один из клиентов прислал в качестве аванса за продукцию.

Это сильнее меня — когда страшно, я ем. Когда больно, я ем. Когда не знаю, что делать, я снова ем.

За три года набрала тридцать килограммов, стала рыхлой, тяжёлой, чужой самой себе. Но остановиться не могу.

Потому что стресс, потому что... больницы, голод этот неконтролируемый, потому что каждый раз, когда я возвращалась домой с пустым животом, меня накрывало, и я шла к холодильнику.

Это мой наркотик. Моя дурная привычка. Мой единственный способ не выть.

Я жую, и сок течёт по пальцам, липкий, тёплый, а во рту всё равно горько.

Меня тошнит не от еды — от ужаса, который поднимается из живота мутной горячей волной и затапливает всё внутри.

Он делал это за моей спиной, пока я лежала в больнице после очередного выкидыша. Пока я плакала в палате в подушку.

Пока я звонила ему и говорила: «Прости, Миша, что опять так вышло. Прости, что я не могу выносить тебе ребёнка. Я постараюсь ещё, я обязательно постараюсь».

А он говорил: «Ничего, Люда, отдыхай». И в трубке у него был такой спокойный, усталый голос.

А теперь я знаю, откуда бралось это спокойствие... Ему было всё равно на меня, на нашу семью.

Он в это время сидел вот здесь и выводил мою подпись — аккуратно, с завитком на букве «С». Я её всегда так выводила, ещё с института, потому что мне казалось, что красивый почерк делает меня значимее.

Теперь этот завиток — петля на моей шее.

Следователи позвонили мне сегодня днём.

Я лежала на больничной койке. Телефон завибрировал на тумбочке. Хамский голос в трубке приказал явиться на допрос.

Я решила, что это какая-то ошибка.

Положила трубку. Потом они позвонили снова. И снова. Я набрала Мишу — он сбросил. Я набрала ещё раз — он сбросил опять.

И тогда я встала, оделась и поехала сюда.

Я хотела спросить у него лично. Я думала — может, это какая-то путаница. Может, следователь ошибся. Может, мошенники. Может, всё что угодно, только не он.

Я вошла в его кабинет — пустой, душный, пропахший лаком и опилками. Стала искать документы. Нашла. И теперь сижу над ними, и меня рвёт на части.

Дверь открывается. Я вздрагиваю, черешня выскальзывает из пальцев, катится по столу, оставляя влажный след.

Рита. Секретарша моего мужа. Он нанял её четыре года назад, и с тех пор она его правая рука. Она знала о счетах... Она не могла не знать...

Рита застывает на пороге. Смотрит на меня, и глаза у неё округляются — искренне, неподдельно. Она явно не ожидала меня здесь увидеть.

— Людмила Викторовна? — голосок у неё тонкий, растерянный. — А вы… что вы здесь делаете? Вы же должны быть в больнице?

А она должна быть давно дома. Уже почти восемь вечера.

Она замолкает. Потому что видит бумаги. Видит моё лицо. Видит, как трясутся мои руки над черешней.

— Я… я сейчас, — говорит она вдруг, и голос у неё меняется. Становится быстрее, нервнее.

И выбегает. Просто трусливо выбегает.

Я смотрю ей вслед, и мысль мелькает вялая, смазанная: у неё юбка задом наперёд надета? Да ну... Нет. Просто показалось.

Рита возвращается через пять минут. Я слышу, как её каблуки простучали по коридору — уже спокойнее, чем в первый раз, — а потом дверь открывается, и она заходит с чашкой кофе.

От чашки поднимается пар, и вместе с паром по кабинету плывёт горький запах.

Я поднимаю на неё глаза — мне не показалось. Юбка задом наперёд. Блузка застёгнута криво, через пуговицу, воротник топорщится.

На шее, над самым воротником, красное пятно — след от засоса.