Вернуть бывшего

Глава 1

Почему я не могу лгать? Точнее, лгать‑то я умею — и так убедительно, что даже себе порой верю. Начальник, навязчивая соседка, любимый мужчина — перед кем угодно я выстрою такую безупречную легенду, что хоть в учебники по риторике вставляй. Но стоит Серафиме посмотреть на меня своими огромными серьёзными глазами — и вся моя хваленая красноречивость рассыпается в пыль.

Я сижу в мягком кресле, укутанная уютом, а чувствую себя так, будто меня усадили на железный стул под слепящим светом прожектора. Детский голос на фоне моих фантазий звучит как грозный голос следователя: «Мама, может, расскажешь правду?»

Это неправильно! Я — взрослая женщина, мне двадцать восемь, я старший редактор популярного столичного журнала. У меня в подчинении целая команда, я умею держать удар, гасить конфликты и находить выход из любой ситуации. Но сейчас я теряюсь, как подросток, пойманный на первой в жизни лжи.

— Мама, может, расскажешь правду? — Серафима скрещивает руки на груди и смотрит строго, будто ей не десять, а все сорок и она уже двадцать лет ведёт допросы.

— А что, по‑твоему, я сейчас рассказывала? — отвечаю с напускной строгостью, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля.

— Мама, мне всего десять, но даже я понимаю, что твоя история про «молодую и наивную» звучит как плохо склеенный пазл.

Она права. И от этой правоты внутри всё сжимается. Сама не понимаю, как так вышло, что восемь лет назад я сорвалась с места, будто за мной гнался не быт, а настоящий маньяк. С маленьким ребёнком на руках, без денег, без чёткого плана — просто вперёд, к горизонту, который казался ярче и важнее всего на свете.

— Хорошо, давай начнём сначала, — выдыхаю я, сдаваясь.

Серафима тут же устраивается на диване поудобнее — разговор будет долгим, это она чувствует безошибочно.

— Ладно, хочешь правду — слушай. Твой папа был моей первой любовью. Той самой, о которой пишут в книгах: бабочки в животе, мир в розовом свете, ощущение, что ты можешь свернуть горы. От этой любви родилась ты. И всё было бы хорошо, если бы не одно «но». Однажды я проснулась и поняла: мир слишком велик. Он манил меня шумом больших городов, возможностями, движением, бесконечным «а что, если…». А твой папа любил Сочи. Любил его так сильно, что не хотел менять этот уютный, размеренный ритм на московскую суету, на квартиры‑«скворечники», на жизнь на пределе возможностей. Мы просто смотрели в разные стороны. И в какой‑то момент я выбрала свой путь.

— Но почему ты тогда сказала, что у меня нет папы?

Этот вопрос бьёт точно в солнечное сплетение. Я чувствую, как краска заливает лицо, как слова становятся тяжёлыми и неповоротливыми.

— Поначалу ты была слишком маленькой, чтобы всё это понять. Потом я была слишком занята, пытаясь удержать нас на плаву. А потом… как‑то не нашлось подходящего момента.

Никогда в жизни я так не краснела. Мои причины сейчас казались не взрослыми решениями, а детскими капризами: «хочу туда», «не хочу здесь». Как я могла так поступить? Как могла увезти ребёнка в огромный город, где каждый день был испытанием?

«Обязательно нужно поговорить с психологом», — мелькает в голове, но я тут же отмахиваюсь от этой мысли. Сейчас не до самоанализа. Сейчас нужно как‑то выстоять под этим десятилетним взглядом, который видит насквозь.

— Мам, я не понимаю… Почему папа не поехал с нами?

С каждым словом её голос становится всё тоньше, и я чувствую, как к горлу подступает ком. Она боится услышать, что он её не любил. Что не хотел быть с ними. Что они были не так важны.

— Малыш, так получилось, — я тянусь к ней, хочу обнять, спрятать от всех этих сложных вопросов, но она чуть отстраняется — ей сейчас важнее ответы, а не объятия.

— Он не любил меня? Не хотел жить с нами?

Внутри всё обрывается. Что я могу сказать? Что я разлюбила его? Что он был не готов к переменам? Что я просто не смогла найти нужные слова, чтобы мы остались вместе? Ни один из этих ответов не сделает ей легче. Ни один не убережёт её от боли.

— Все родители любят своих детей, даже если не всегда могут быть рядом, — говорю я, цепляясь за эту простую истину, как за спасательный круг.

— Тогда зачем они заставляют их страдать? Разве любовь не должна приносить радость?

Хороший вопрос. Такой хороший, что от него хочется спрятаться. Я замираю, пытаясь собрать мысли в кучу, но они разлетаются, как испуганные птицы.

— Мам, ты со мной? — в её голосе уже не обида, а раздражение: она устала ждать, пока я вернусь из своих мыслей.

— Да, конечно! — я встряхиваюсь, словно сбрасывая с себя тяжёлое одеяло сомнений, и поднимаюсь с кресла. Нужно вернуть контроль, хотя бы видимость.

— Сэм, взрослые люди… они такие странные. Сами не знают, чего хотят, а потом ещё пытаются это как‑то объяснить.

— Это я уже поняла! — она закатывает глаза с таким видом, будто ей не десять лет, а она уже прожила три жизни и видела всё на свете.

— Ты помнишь своё обещание?

Чёрт! Какое из них? За эти восемь лет я наобещала столько, что сама запуталась.

— Конечно, помню! — снова вру, но на этот раз с лёгкой улыбкой, чтобы сгладить острые углы. Не дам маленькой мисс Марпл добраться до меня и на этом.

— Потому что я только что придумала, как его использовать.

И вот в этом вся она: не сдаётся, не опускает руки, ищет выход, даже когда взрослые прячутся за красивыми словами. В её настойчивости столько силы, что на секунду мне становится стыдно за свою нерешительность. А потом — гордо. Потому что эта сила — отчасти моя. И я сделаю всё, чтобы она никогда не потеряла её.