Вернуть жену. Без права на прощение?

- 13 -

Тимур

Сижу в своём кабинете, смотрю на экран ноутбука и не вижу ничего.

Буквы, цифры, отчёты сливаются в бессмысленную массу. Потому что всё моё внимание сейчас там, за дверью.

Там, где она.

За два года это первый раз, когда Алиса оказалась так близко ко мне. Не где-то далеко, а здесь в моём доме, за стеной, всего в нескольких шагах. Стоит лишь встать и открыть дверь.

И чёрт возьми, как же этого хочется.

Подойти к ней, вот так просто, не спрашивая разрешения, не слушая возмущений, и обнять. Её, зубастую, колючую, независимую и такую болезненно желанную, до стука в висках, до напряжения в каждой клетке тела.

Пальцы предательски зудят — помнят, как это касаться её волос.

Шелковистых, чуть вьющихся, с тонким ароматом ванили, от которого всегда мутнело сознание. Я слишком чётко помню, как это — провести большим пальцем по её нижней губе, мягкой, тёплой, чувственной, прижать её к себе, вдохнуть её запах и больше никогда не выпускать из рук.

Но я не идиот.

Точнее, больше не идиот.

В лучшем случае она просто залепит мне пощёчину и гордо хлопнет дверью. В худшем — сбежит и больше не даст даже такого шанса, этой хрупкой иллюзии близости, ради которой я и затеял всю эту ситуацию с росписью.

Я откидываюсь на спинку кресла, тяжело выдыхаю, разминая переносицу пальцами.

Нет, Колесников, это не просто «ситуация». И тем более не желание как-то ранить ее. Всё проще, и всё сложнее.

Это одержимость. Чистая, кристальная, без всякой надежды на избавление.

Так уж вышло, что я оказался однолюбом. Какой-то идиотский парадокс. Для меня была, есть и будет только одна женщина. Алиса.

И сколько бы ни прошло времени, сколько бы я ни пытался выжечь её из себя работой, сделками — ничего не меняется.

Вот такая нелепая ирония для матерого мужика, прошедшего через бизнес, переговоры на грани и тяжёлые сделки, от которых у любого другого нервы бы сдали ещё в первые годы карьеры.

Но моё главное поражение случилось не за столом переговоров, а тогда, когда я потерял её.

Потому что это Алиса развелась со мной, а не я с ней. Я был готов на все, чтобы удержать ее. Да хоть выжечь клеймо виноватого на себе, только бы она осталась. Но... она ушла. Гордо, холодно, не оборачиваясь.

После развода я не исчез. Незримо, на расстоянии, всегда рядом.

Я слишком хорошо знал её гордость — эту упрямую, дикую гордость, из-за которой она ни разу, даже в самые тяжёлые моменты, не пришла ко мне за помощью. Никогда. Хотя я оставил ей все двери открытыми. Сказал прямо тогда, два года назад:

«Мы не чужие, Лиса. Что бы ни случилось — я всегда рядом».

И что?

Она даже это ржавое ведро на колёсах, эту «Хонду», которая скрипит на каждом повороте и, клянусь, развалится прямо на дороге, купила сама, на честно заработанные копейки, не взяв у меня ни рубля. Небезопасная, ненадёжная рухлядь.

Если бы я не переоформил на неё квартиру во время развода, сейчас бы она снимала какой-нибудь убогий угол на окраине, в районе, где я бы не разрешил даже своей собаке гулять. Что за гордость, граничащая с идиотизмом?

Но именно за это я её и любил. И люблю.

Даже с Натальей Васильевной, её матерью, когда нужны были деньги на лечение, Алиса испробовала всё. А ведь ей тогда так отчаянно были нужны деньги. Она работала днями и ночами, крутилась, исчерпала все возможные варианты — все, кроме одного. Ко мне не пришла. Из принцип

Я знал, что Алиса пойдёт на всё ради мамы. И тогда я решил, что пора. Что пришло моё время действовать.

Эта картина...

Я выбрал её не для того, чтобы сделать ей больно. Не для того, чтобы ткнуть её носом в прошлое.

Для меня это не о боли, как для неё. Это о том моменте, когда я был счастливым.

Алиса в ромашках, с этой её улыбкой, от которой у меня сердце замирало, с этим мягким светом в глазах, когда она смотрела на меня, как будто я — весь её мир.

Тогда всё было правильно: она, я, наш ребёнок, которого мы ждали. Это был мой пик, мой Эверест.

И я хотел эту картину на стене, чтобы каждый день напоминать себе, что такое счастье возможно. Что оно было. Что я знал, каково это — держать в руках всё, что имеет значение.

Я не думал, что для неё это будет как нож в сердце.

Для меня этот эскиз — не о том, что мы потеряли, а о том, что у нас было. О том, как она смеялась, когда я убирал лепестки ромашек из ее волос, как мы лежали на траве и спорили, кто у нас будет. Сын или дочка.

Я хотел сохранить этот момент, потому что он — единственное, что удерживает меня от того, чтобы окончательно не потерять надежду и веру в этой жизни. Где всё, чем я живу, — это сделки, деньги, пустота.

Но теперь я вижу, как она смотрит на меня, как её голос дрожит от ярости, и понимаю — я облажался.

Выбрал этот эскиз, потому что он мой, потому что он греет меня, но не подумал, что для неё это — открытая рана. Я жалею. Не о том, что хотел эту картину, а о том, что не учёл её боль.

Я, матёрый бизнесмен, который просчитывает всё на десять шагов вперёд, не смог просчитать, как это ударит по ней. И это жжёт меня сильнее, чем её слова, чем её холод, чем её ненависть.

И я готов платить за каждый ее мазок краски нервами, самоуважением и этими бумажками из банка.

В конце концов, бизнес меня приучил, что за самые важные вещи всегда приходится платить втридорога. А Алиса — моя самая ценная, дорогая, почти бесценная потеря. И я готов платить.

Из мыслей меня вырывает стук в дверь. Резкий, отрезвляющий.

– Войдите, – говорю спокойно, откинувшись на спинку кресла.

Дверь открывается, на пороге Ксения. Лицо напряжённое, встревоженное.

"Вернуть жену после предательства"

Алена Московская