Вернуть жену. Без права на прощение?

- 17 -

Алиса

Вечером я устроилась на диване, поджав под себя ноги, будто пытаясь стать меньше, спрятаться от всего мира.

На коленях тёплый плед, в руках кружка остывающего чая. Телевизор что-то бубнит — новости, сериал или реклама стирального порошка. Я даже не пытаюсь вникнуть. Картинка есть, смысла нет.

А внутри, в глубине груди, сидит и скребёт неприятный червяк. Совесть. За Богдана.

Я ведь обидела его. Не нарочно. Не со зла. Но… обидела.

И вроде бы логика тут железная: мне должно быть абсолютно всё равно. Я не его мама, не тётя, даже не подруга семьи. Я вообще временный человек в его жизни, с чётким функционалом — нарисовать картину, получить деньги и уйти.

Да и никто не предупреждал меня, что тема «мама» для него тяжелая и что в нее лучше не лезть. Это явно промах либо его папочки, либо Ксении, которые должны были сказать об этом прямо.

Но с другой стороны…

Я же не собиралась задевать ребёнка. Не хотела мстить ему за свою боль. Он-то при чём? Его никто не спрашивал, хочет ли он, чтобы в его жизни появилась чужая тётка, которая красит стены в его доме и шарахается от его присутствия.

Я пробую ухватиться за это рациональное чувство, но оно тут же тонет в злости на Тимура.

Ну это же надо так изводить меня даже после развода. Мало того, что когда-то вырвал у меня почву из-под ног, так теперь вылез с этой чёртовой картиной, приплёл сюда своего сына, а в довершение я ещё и выгляжу, как злобная ведьма, которая кошмарит ребёнка.

А он, весь в белом пальто, притащил еду, чтобы выглядеть благородно. Я чувствую, как гнев поднимается из живота к горлу, и понимаю, что не смогу уснуть, пока не успокоюсь.

Телефон пиликает, выдергивая меня из самокопания. Вздрагиваю, будто меня застали за чем-то постыдным, и тянусь за телефоном.

Сообщение от Тимура.

«Извини, что поздно. Завтра у тебя выходной. Меня не будет в городе по личным обстоятельствам».

Я читаю, и внутри поднимается волна едкого сарказма.

– «Личные обстоятельства», – передразниваю его в голос, закатывая глаза. – Ну-ну…

Конечно, «личные обстоятельства». Фыркаю, отбрасываю телефон на диван и тут же принимаю решение: поеду к маме. Все равно видеть их всех завтра нет никакого желания.

Мама сейчас в больнице. Ей на днях будут делать операцию, поэтому выходной сейчас как нельзя кстати.

На следующий день я приезжаю к маме с пакетом фруктов и домашней едой.

Мама сидит на кровати, облокотившись на подушки. Она, как всегда, встречает меня улыбкой — такой, от которой на секунду забываешь, что через пару дней ей предстоит серьёзная операция.

– Вот и моя девочка, – мягко произносит она, слегка подаваясь вперёд. – Иди обниму.

Я присаживаюсь на край кровати, осторожно обнимаю, чувствуя её тёплые, но ослабевшие руки. Запах больницы, дезинфицирующих средств, смешанный с её родным запахом. Я стараюсь запомнить его.

– Мам, ты как? – спрашиваю с волнением, хотя знаю, что она скажет.

Она чуть качает головой, а после беспечно отмахнувшись, нарочито бодро произносит:

– Лучше всех. Что со мной будет?

Поджимаю губы и делаю вид, что поверила ей. Мы сидим на больничной койке, распивая чай из пластиковых стаканчиков, и я рассказываю маме про погоду, про то, что купила ей мягкий халат на послеоперационный период.

Она слушает, но я вижу, как она время от времени чуть прищуривается, будто пытается поймать что-то невидимое в моих словах. Она всегда была такой. Она видела меня насквозь.

– А ты где сейчас работаешь? – спрашивает она вдруг, делая вид, что вопрос обычный, но голос выдаёт осторожное любопытство.

Я понимаю, что вот он, момент, когда придётся сказать. Лгать ей — значит потом вывернуться наизнанку от чувства вины. А говорить правду — значит увидеть в её глазах боль. Боль за меня.

– У… Тимура, – признаюсь, опуская взгляд на свои руки, перебирающие край платья. Слова даются с трудом, они вязкие, тяжёлые. – Он через фирму заказал роспись стены. Деньги хорошие. Да и я не знала, что это он, когда бралась за заказ.

Мама чуть морщится, но ничего не говорит, только ждёт продолжения, а я рассказываю. Про то, что именно он заказал нарисовать, про его сына Богдана и как случайно задела его вопросом про маму, как он обиделся и ушёл. И про то, как теперь внутри сидит липкое ощущение, что я поступила подло, хотя не хотела.

Она молчит какое-то время, потом произносит:

– Знаю, как тебе все это больно. И чувствую вину, что ты вообще туда пошла. Я бы лучше без этой операции осталась, чем смотреть, как ты мучаешься...

– Мам… – начинаю, но она поднимает ладонь.

– Нет, дай сказать. Ты взрослая, ты сама принимаешь решения. Но я знаю, что для тебя видеть каждый день Тимура, быть рядом, когда всё ещё ноет внутри… это испытание. Особенно, когда там ещё и его ребёнок под ногами бегает.

– Да, но я всё равно не хотела его обидеть. Просто… я ведь не знала, – чувствую, как начинаю оправдываться.

– Вот и всё, – кивает она. – Знаешь, в жизни мы часто обижаем людей ненароком. Просто потому, что даже не знаем, где именно у них болит. Ты не в коем случае не чудовище, Алиса. Ты просто человек, который тоже имеет право на боль. Имеет права недолюбливать, не знать, не понимать всех. Тебя, кто понял? Кто учел твою боль? В этом доме никто не подумал, каково тебе рисовать эту картину, каково видеть некогда любимого мужа и его ребенка. Хорошо хоть Насти там нет, а то еще бы и она давала бы тебе советы под руку.

– Да уж… – я чуть усмехаюсь, и в этой усмешке вся моя горечь. – Понимаешь, мам, я же даже не хочу с этим мальчишкой сближаться. Он как живое напоминание о всём том, что я потеряла. Да и кем я ему стану? Проще сразу установить жёсткие границы. Пусть думает, что я плохая, лишний раз не прибежит и не станет со мной разговаривать. Не смогу я слушать про его жизнь, про маму, про папу и их счастливое семейство. Я просто не выдержу.