Вернуть жену. Дай мне шанс

Глава 1. Варвара

Ночная смена пахнет хлоркой, потом и жжёным кофе из автомата. Густой, вязкий воздух, как старый бинт, липнет к коже. Усталость скребёт по затылку тупыми, упрямыми ногтями. Не больно — назойливо, с намёком на отчаяние.

Руки ломит. Каждая кость гудит, как камертон — я только что провела тяжёлые роды. Всё делала одна: акушерка слегла с гипогликемией, ординатор растерялся, как студент на экзамене.

Я стою у раковины. Мою руки до локтей. Горячая вода обжигает, как будто пытается выварить из меня всё — и кровь, и нервы, и воспоминания.

Я считаю вслух, монотонно, машинально:

— Один, два, три, четырнадцать…

Может, если мыть долго, всё это просто смоется. Это третий месяц почти без выходных. Я словно истязаю себя специально, чтобы притупить ту боль, с которой живу. Лишь бы загрузить себя работой и не вспоминать. Не думать.

— Лунина, вниз! Экстренные роды! — голос прорезает тишину, как скальпель.

— Что по пациентке?

— Первородящая, двадцать девять. Быстрое раскрытие, жалуется на боли. Схватки рваные, возможно, обвитие.

Я киваю. Маска — на лицо, перчатки — в карман, планшет — подмышку. Лифт, как назло, не работает. Я бегу по лестнице, держась за холодные перила. Они словно обуглены, я хватаюсь за них, как будто могу затормозить падение мира.

Первый этаж гудит. В приёмной паника, по ощущениям объявили воздушную тревогу. Не меньше.

Скорая. Каталка. Женщина с закатившимися глазами, бледная, как тень. Медбрат орёт, кто-то заполняет бумаги на ходу, в коридоре гремит металл, всё звенит и грохочет, как в аварии.

И в этом хаосе — он.

Я вижу его спину. Узнаю. По походке. По тому, как держит женщину за руку — обеими ладонями, с судорожной нежностью, будто боится, что её унесёт буря.

Он поворачивается. И всё.

Меня сносит. Я внутрь себя, как в шахту без дна. В груди лёд раскрошился и разлетелся осколками.

Алексей. Мой бывший муж. Мой когда-то всё.

Он узнаёт меня не сразу. Маска. Шапочка. Халат. Но глаза — глаза он узнал. И его лицо — будто ударило током. Ужас. Мольба. Растерянность до боли знакомая.

А в моей груди скальпель. Острый. Тупой. Горячий. Кто-то его повернул.

Женщина на каталке — его новая. Его «единственная». Она кричит. Дёргается. Плачет. Она в моём отделении. На моём дежурстве.

— Что с ней? — спрашиваю у фельдшера. Мой голос чужой. Глухой, как из рации.

— Первородка. Сорок недель. Давление скачет. Крупный плод. Схватки слабые, но есть. Сердцебиение падает. Подозрение на гипоксию. ОРП — с минуты на минуту.

Мой мозг холодный, точный. Работает, как швейцарский механизм. А сердце, как неразорвавшаяся бомба.

— На каталку. Седьмая родовая. Готовьте операционную. Возможно, пойдём естественным путём — посмотрю по раскрытию. КТГ, капельница. Анестезиолог где?

— На кесаревом.

— Хорошо. Я сама.

Я смотрю на Алексея:

— Ты не заходишь. Жди здесь.

Он открывает рот, я не даю ни секунды.

— Она моя пациентка.

Он кивает. Он весь в шоке. Оцепенел. Лицо как будто и моложе, и старше сразу.

Я поворачиваюсь. Закрываю за собой дверь.

И падаю. Внутри. В боль. В черноту. Но я не имею права. Ни на боль, ни на себя.

Она трясётся. Смотрит на меня, как на спасение. Хватает за руку.

— Лешенька… не уходи… пожалуйста…

Осторожно освобождаю пальцы.

— Его нет. Здесь я. Я помогу.

— Мне страшно… Я не знаю, как…

— Я покажу. Дыши вместе со мной.

Она девочка. Уставшая, измученная, но сильная. Губы искусаны в кровь. На лбу пот. Ногти с облезшим лаком. На запястье татуировка: Only Love.

Я знаю это запястье. Я видела его на фото в телефоне у Алексея. Когда мы ещё были… до развода.

Я принимаю у неё роды. Я между ней и болью. Я — щит. Я — врач.

Она кричит. Корчится. Сдавливает живот, как будто хочет выдавить из себя весь ужас. Я контролирую сердцебиение, оно проседает. Тихнет. Сердце замирает вместе с монитором.

— Потуги будут. Готовься.

— Я не могу… я не справлюсь…

— Сможешь.

И в этот момент я ненавижу себя. За силу. За хладнокровие. За то, что я — не она.

Тридцать пять минут. Крик. Потуги. Голова. Плечи. Горячее, скользкое чудо у меня в руках. Он кричит. Живой.

— Мальчик. Три семьсот. Сам дышит.

И я смотрю на него внимательно, словно это не чужой для меня ребенок. Нос. Скулы. Лоб.

Он — вылитый Алексей. Маленький двойник.

Меня подкашивает.

Я должна положить его ей на грудь. Я должна сказать «поздравляю». Я должна улыбнуться.

Как много “должна” в том, чего делать совершенно не хочется.

Я кладу его осторожно. Словно стеклянного. Она рыдает и смеётся, целует его в макушку, повторяет:

— Мой мальчик… мой малыш…

А я не могу ни плакать, ни смеяться. Я просто стою. Окаменевшая. Уставшая.

Позже выхожу, стягивая со своего лица маску. Губы плотно сжаты, хочется упасть прямо на этот холодный кафельный пол бежевого цвета и разрыдаться от несправедливости мира. Только разве кому-то есть до этого дела?

Почему вообще судьба решила, что я способна пережить это и принять у нее роды? А я ведь смогла…

Хотя именно к ней он ушел от меня, поставив жирную, уродливую и черную точку.

Он ее поставил не только в нашем браке, он ее чернилами вычертил на моем сердце и душе.

Алексей подскакивает, будто током ударило.

— Варя… — он не подходит слишком близко, но расстояния достаточно, чтобы захлебнуться в своих ощущениях от его присутствия.

Не думала, что мы когда-то увидимся вновь, тем более при таких обстоятельствах.

Я поднимаю глаза.

— Всё хорошо. Живы. Мальчик. Поздравляю.

Говорю, как робот. Машинально и стандартизировано. Боюсь, что голос сорвется на те ноты, которые ему слышать не нужно.

— Ты… ты спасла их…

— Я просто делала свою работу.

Он хочет что-то сказать. Делает еще один шаг в мою сторону, и пространство между нами начинает сужаться, отчего воздуха в моих легких становится меньше.