Вернуть жену. Исправить нельзя забыть

Глава 10

Ангелина

— Знаешь... — Мирон смотрит исподлобья. — У меня такое ощущение, что ты нарочно пропихиваешь Лилю в нашу жизнь.

Невинно хлопаю глазками и смотрю на мужа:

— Я?

— Да, Геля. Причём здесь Лиля? И это нелепое сравнение с птичкой? Это был её выбор — свалить ради работы. А мой выбор — приехать к вам сюда.

Серьёзно? Это он сейчас рассуждает о выборе?

Смотрю на мужа и жду, что он продолжит. Однако Акатов молчит. Кажется, это становится нашей традицией…

Фактически и он, и она бросили сына. Никому Славик и не нужен… а родная бабушка даже не подозревает, что сын привёз ей внука.

Это же ужасно. Неужели он не понимает?

— Мирон, знаешь, когда я сказала, что тебе следует перестать унижать мать своего ребёнка, я ведь не шутила. Нисколько. Сейчас ты пытаешься переложить свою вину и ответственность на других.

— Я? — он хмурится, выпрямляясь. — На кого же?

Правда не понимает?

— Например, на Лилю. Потому что не веришь ей и отрицаешь, что ребёнок действительно твой. На меня — за то, что «толкаю» тебя в размышления о ней, — абсурдность нашего разговора зашкаливает и я уже не считаю нужным скрывать своего веселья. — Может быть, ещё скажешь, что это лично я уложила тебя в койку к сестре?

— Геля! — предупредительно рычит муж, а я небрежно отмахиваюсь:

— Ой, не нужно обвинять меня в грубости. Это факты, Акатов. Сухие факты, которые стоят между нами.

— Вы в показаниях путаетесь.

— Что значит путаемся?

Я молчу, потому что не хочу продолжать. Надоело это хождение по кругу! Мы же хомяки в конце концов.

Повисает пауза, за время которой я неспеша пью холодный чай с жасмином и лаймом. Бодрит и оставляет на языке кислое онемение — идеальное отражение моего внутреннего состояния.

— Знаешь… — Мирон говорит очень тихо, почти шёпотом.

На его лице нескрываемая гримаса боли. Я никогда его таким не видела, каким-то трогательным, что ли. Раскаивающимся…

Этот большой и сильный мужчина сейчас… Как будто теряет всю свою мощь.

— Ты не виновата, и ты меня никуда не толкала. Это была моя ошибка. Грязная ошибка — моя и Лили.

— Ты хотя бы это признаёшь? — сглатываю комок, пальцами обхватывая прозрачную чашку.

Кажется, мы переходим к откровениям. Я уже чувствую, что будет очень больно, но обещаю себе дойти до конца.

Мирон фокусируется на моём лице. Слабо улыбается и начинает свою исповедь:

— Я признаю. К сожалению, отцовство не давалось мне легко. Ты, может быть, не помнишь, но у нас было несколько моментов…

— Я помню...

Ночью я мазохично мучила свою память, вспоминая рождение дочки. Просчитала всё по срокам рождения Славы и точно выверила момент измены.

Надеюсь, что слушать Мирона будет не так больно, потому что я уже знаю.

— Милая, понимаешь, если я сейчас начну рассказывать, как всё это произошло, то ты подумаешь, что я пытаюсь снять с себя ответственность. Выкручиваюсь, изворачиваюсь, лгу. И наверное, будешь права, потому что… — Мирон выглядит так, словно на самом деле испытывает физическую боль. — Это я оказался слабаком. Слабаком, который не вывез плач маленького ребёнка! Не вывез, что его любимая и страстная, отдающая ему всё внимание жена, вдруг резко переключилась на кого-то другого. Пусть этот кто-то другой — наша родная дочь, которую мы долго ждали. Но в тот момент я этого не понимал и не ценил.

Он не ценил?

А мы ведь не только ждали дочку… Мы молились, чтобы не было повторения истории первой беременности!

Хочется выплеснуть в его лицо кислый чай, но я сдерживаюсь. Пусть договорит.

— Мы оба уставали. Ты вся была в Танюшке: сначала колики, потом зубы, бессонные ночи. А я, как эгоист, по-прежнему желал и жаждал твоего внимания, любви, ласки. Хотел жарких страстных ночей, сжимать тебя в объятиях. Инстинкты взяли своё...

— Инстинкты? — я дала себе слово выслушать его не перебивая. Но это слишком больно… — Мы же не животные, чтобы инстинкты брали вверх…

Мирон с силой сжимает переносицу, а потом ударяет кулаком по столешнице.

Нервы сдали?

Захотел наказать сам себя?

— Ангел, я не знаю, что в тот момент случилось с мозгами. Ну, я уже не справлялся своими силами! Злился, что не так должна выглядеть семья с ребёнком — жена всё равно должна находить время для мужа. А муж не должен получать удовольствие от своей собственной руки, смотря, как она не отходит от кроватки. Я ублюдок, я осознаю это.

Он говорит это так тихо… будто сам с собой.

Взгляд замер. Сейчас он не здесь.

А я никак не могу отгородиться от его слов.

И от своих воспоминаний…

Потому что картинка… Того, как Мирон впервые взял на руки Танюшку… Как этот сильный крупный мужчина — волевой и решительный, растерянно и нежно смотрел в личико дочери.

Глубоко дышу, умоляя собственное сердце биться чуть медленнее.

А оно не слушается. И мозг продолжает добивать, демонстрируя наши моменты как будто они происходят сейчас. Сегодня — здесь…

Вот он сначала боялся взять из рук медсестры хрупкий розовый свёрток.

Совладал с собой и взял Танюшу на руки. А потом по его щеке скатилась скупая слеза. От счастья, гордости и радости.

Муж переводил восхищённый взгляд с меня на дочку в своих руках и шептал, что любит нас… Как он благодарен, что мы его судьба и счастье…

Что он всё для нас сделает!

А сейчас, столько лет спустя, Мирон сидит напротив меня, и по его щеке также катится слеза…

Только эта слеза уже не символизирует чистую и преданную любовь. Это слёзы в честь осознания им своего предательства.

Предательства семьи! Любви! Отцовства…

Всего!

— Я был зол на тебя, потому что у Тани в очередной раз случилось комбо: зубы и животик. А у нас был важный контракт! Я ночами зашивался. И переводчик ещё заболел…

Мирон прав. Я слушаю его и почему-то все озвученные причины кажутся такой нелепостью. Высосанными из пальца…