Вернуть жену. Исправить нельзя забыть

Глава 12

Ангелина

Мы оба смотрим друг на друга. Не знаю, что испытывает Мирон, а я испытываю недоумение.

Зачем он вломился сюда?

Делаю шаг в сторону. Может быть, ему срочно понадобилось в туалет?

Но муж, опустив руку на моё плечо, давит, вынуждая сделать шаг назад. Не удержавшись на ногах, я отступаю ещё на два шага, и он без препятствий заходит в туалет. За его спиной со скрипом закрывается дверь.

Вздрагиваю, потому что не понимаю для чего это всё.

Мысли хаотично проносятся в голове. От банальных… да, очень бредовых. Откровенно бредовые я стараюсь отметать — Мирон же не насильник…

— Ты что? Пришёл, чтобы убедиться, не сбежала ли я? — хриплю, не в силах даже взглянуть на него.

А ведь Акатов может… Он всё-таки контролирует своё. А я, как он продолжает утверждать, по-прежнему его женщина. Любимая жена и мать дочери.

Про внебрачного сына и мою двоюродную сестрицу только не думает…

Злость на Лилю помогает выйти из ступора. Спасибо ей!

— Что тебе нужно? — я наконец обретаю способность говорить чётко и твёрдо.

— Гель, я… — начинает Мирон.

И всё-таки он был прав, когда говорил, что очень хорошо меня знает. По жестам, по выражениям лица…

Я, как оказалась, его тоже. Он ещё толком ничего не сказал, а я уже знаю, что услышу. Догадываюсь…

Сейчас будет что-то связанное с его предательством, потому что на его лице снова этот взгляд…

— Гель, мне мама звонила. Там Слава… У него температура под сорок и какой-то ужасный кашель. Она вызвала скорую, и они его хотят забрать. Лилия не берёт трубку. Я не знаю, что делать, — Мирон пытается коснуться моей руки. — Наверное, нужно ехать... Пацан же маленький. Как он там один?

Я отступаю на шаг назад. Хочется одновременно сбежать и завыть…

Его откровение выстроило между нами ещё большую стену.

Нет, я понимаю, что это ребёнок… маленький ребёнок. Он, в общем-то, ни в чём не виноват. Катаю на языке слова мужа…

От внезапной простуды никто не застрахован. Это дети… Таня тоже бы могла заболеть, и я уверена, Глеб также бы сорвался к ней. Только Таня — наша дочь, а Слава — его ребёнок и Лили.

Как можно отделить эти два понятия? Легко! Я могу и отделяю. Пусть это и неправильно, но, если мать Славы добровольно решила стать кукушкой, то что мы ей должны? Я… Таня…

Для меня на первом месте стоит моя семья. Я могу расставить приоритеты и плевать, что это эгоизм и кощунство.

А вот Акатов… Он, кажется, нет.

Обида и злость душат, не давая нормально дышать.

Как он там один? А как наша дочь здесь одна?!

Все мои эмоции открыты — боль, негодование, ярость и ненависть. Мирон их считывает и как-то потерянно произносит:

— Я знаю, кем ты сейчас считаешь меня, и ты права. Я даже знаю, что ты можешь сказать вслух, но не говоришь. Какого чёрта я притащился, если срываюсь по первому требованию? И о какой «семье» я говорю, если несусь туда…

Я хочу дополнить, но молчу. В целом, муженёк всё верно интерпретировал. Не наврал, что без слов понимает…

— Славик… он же пацан ещё. Представляешь, как он напуган, что матери нет рядом?

Скрещиваю руки на груди. Отгораживаюсь от его взгляда. От своей тихо скребущейся совести и материнского сострадания.

— Представляю, Мирон. Матери нет рядом. Слава, наверное, в этом не виноват. Тут ты прав, — не отвожу взгляда, чтобы насладиться своим ударом: — Зато отец будет, да? Вот он обрадуется.

Удар достигает цели. Акатов отшатывается от меня словно я действительно нанесла ему физический урон.

Не ожидал? Потерянный вид сменяется недоумением и лёгким раздражением:

— Гель, ты же всегда была понимающей женщиной, сострадающей… Что сейчас-то?

— Ничего. Я правда переживаю за этого ребёнка и правда не хочу, чтобы с ним что-то случилось…

Я замолкаю на полуслове. Зачем подбирать слова покрасивее, если смысл один?

— Но понимание во мне не ищи. Твои слова и действия сильно расходятся.

Не говорю вслух «брехло». Он же так хорошо меня знает.

Мирон зачем-то начинает оправдываться… Только не пойму перед кем.

— У него лихорадка, и неизвестно, что за диагноз!

— Я понимаю… — горько ухмыляюсь. — Как видишь, не держу тебя.

Я делаю ещё несколько шагов назад, практически упираясь в холодную стену. Поднимаю руки вверх, мол сдаюсь.

Если уже и это не наглядно, то я не знаю, как ещё донести до Акатова, что не у меня нужно спрашивать разрешения срываться к сыну. Не у меня, а, может быть, у своей совести?

— Видишь, я тебя не держу. Ты волен поступать так, как считаешь нужным. Раз твой сын нуждается в тебе — езжай.

— Ангел, я…

— Мирон, я не знаю, что ты пытаешься сейчас от меня добиться. Я тебя услышала. Это твоё решение. И это твой сын. И Лиля — это женщина, с которой ты этого сына заделал. Решайте сами, без меня.

Непривычно смотреть на мечущегося мужа. Я всегда привыкла, что он другой — собранный, деловой, быстро принимающий решения и отвечающий за них.

— Но, я же не поговорил с Таней…

Упоминание дочери действует на меня отрезвляюще. Как ушат ледяной воды.

Понимаю всю абсурдность ситуации: мы выясняем отношения в туалете местного кафе и его персонал думает, что мы здесь заняты чем-то другим…

— А Таня не знает, что ты здесь… Так что не переживай. А тебя, кажется, ждут в Москве.

— Ангелин, ты знаешь…

— Я знаю.

— Нет, не знаешь! — Акатов издаёт полурык. Нервно ерошит свои волосы. — Я не могу, когда ты так смотришь, как на предателя. Я не могу его бросить, понимаешь? Но, я тебя очень прошу, дождитесь меня. Я быстро слетаю туда, выясню, что с ним, и вернусь. Я не выбираю его. Я выбираю вас, а…

Перебиваю его:

— А Славик — просто ребёнок. Твой сын. Мирон, ты уже это говорил.

Он делает широкий шаг вперёд. Обнимает меня. Хотя это сложно назвать объятиями — муж буквально вжимает меня в своё каменное тело.