Верный пёс Её Высочества

Глава четвертая

«Да примет Священное пламя тела и души твоих верных слуг Яроны и Тамилы. Да освободит их от печалей и пустых соблазнов, от боли и злобы, от греха ведомого, от греха нечаянного, иной скверны, дабы предстали они перед твоими очами в девственной чистоте...»

Осипший от горя голос первой помощницы настоятельницы, принявшей на себя обязанности по управлению Цепенским монастырем, плыл над склоненными клобуками послушниц, собравшимися проводить в последний скорбный путь духовную матерь и одну из младших сестер.

Оска, впившись взглядом в собственные колени, обтянутые некрашеной шерстью, стискивала пальцы в бесполезной молитве. Слова, звенящие болью в юной душе, были не столь добры, просили не о благом покое для мертвых, но палаче для живых:

«Да обрушит Король-Феникс гнев на насильников и убийц! Да воздаст мечом и пламенем за учиненное ими зло!»

Король-Феникс не спешил карать мерзавцев, предоставляя людям самим разбираться с человеческими проблемами — и бессильная ярость мешалась со святотатственной обидой на бездействующего бога, жабой сдавливая грудь младшей послушницы.

«Пребудут они в свете и светом, пока не наступит им срок возвратиться на земные дороги».

Оска с запозданием поняла, что отпевание окончено. Сестры поднялись с колен, потянулись вереницей к стоящим возле алтаря гробам, дабы попрощаться с погибшими.

Вперёд почтительно пропустили госпожу Исирию. Знатная затворница — точёная фигура шахматной королевы, с макушки до пят затянутая в черные траурные одежды — долго стояла перед покойными. Молилась: сухие губы под тонкой кружевной вуалью шевелились, складывая беззвучные слова. Закончив, она развернулась и, ни на кого не глядя, пошла прочь. Длинный, до пола, покров развевался за худой спиной, точно плащ.

Послушницы одна за другой приближались к алтарю.

Шептали, украдкой отирая от слез покрасневшие глаза, литии. У матушки Яроны просили последнего благословения и заступничества перед Королем-Фениксом. Тамилу больше жалели.

Одна из сестричек, не вынеся горя, забилась в истерике, и ее увели в лазарет, дать успокоительных капель.

Приблизившись в свой черед к настоятельнице, Оска привычно оробела. Даже после смерти госпожа Ярона сохраняла вид строгий и спокойный: чудилось, сейчас откроет глаза, посмотрит с укоризной и отчитает за очередную шалость или недостойные доброй дочери мысли.

Сбивчиво пробормотав слова молитвы, Оска коснулась губами напудренного лба и отступила ко второму гробу.

Наряженная в светлые погребальные одежды Тамила казалась намного младше своего возраста. На лице навсегда застыл обиженный вопрос, за что мир обошёлся с ней так несправедливо, а венок белых лилий, которым кто-то сердобольный украсил голову покойной, показался Оске жестокой насмешкой.

Младших послушниц к омовению тел не допустили, но чтобы наполнить ненавистью юное сердце, достало и обрывков подслушанного под дверью разговора. У Оски не укладывалось в голове, почему Король-Феникс дозволяет спокойно ходить по земле чудовищам, сотворившим подобное с ее подругой! Тамила, которая по-доброму относилась ко всем, даже вспыльчивой каанской полукровке, непорочная в деяниях и мыслях Тамила, чем заслужила она смерть и тот ужас, что пришлось ей пережить в последние часы перед гибелью?!

Оску тронули за плечо, деликатно напоминая, она не одна хочет отдать дань памяти. Ошеломленная и опустошенная, послушница вышла из храма. Ее пошатывало.

За время службы солнце скрылось за горизонтом, алая полоса заката напоминала угли гаснущего костра. Первые звёзды, тусклые и невыразительные, подернулись серой дымкой, точно тоже одели траур.

— Что? Пустые молитвы не приносят душе покоя?

Оско вздрогнула и непроизвольно отшатнулась.

Однорукого садовника, усевшегося на ступенях слева от входа в храм, старшие послушницы «не замечали»: гордо распрямляли спины и брезгливо поджимали губы, когда спускались мимо. Младшие опасливо обходили стороной, пугаясь ухмылки на изуродованном оспинами лице. Оске всегда было не по себе в присутствии мужчины и обычно, завидев издалека сгорбленную фигуру, она спешила свернуть на другую тропку. Так близко он подошел впервые.

Звали садовника Рох, и появился он в этих краях года три назад. Поселился в сторожке у ворот, одновременно выполняя обязанности привратника. О чем он сговорился с настоятельницей, что пообещал матушке Яроне, неведомо никому. Может, из жалости приютила калеку, хотя мужчинам в святые стены ходу не было, может, по иной причине. Рука, пусть и единственная, у него оказалась золотая — в саду, до того пребывавшем в запустении несколько лет, уже через год воцарился идеальный порядок.

К храму и иным помещениям садовник обычно не приближался и внутрь, конечно, не заходил, с женщинами заговаривал редко и только по делу. Его нахождение в самом центре монастыря было исключением и вопиющим нарушениям порядка.

Оска потупилась, делая вид, что не к ней обращены слова мужчины. Шмыгнула мимо, спеша слиться с толпой идущих к кельям сестер.

В спину ударило:

— Кровь не вода, бесследно в землю не уходит.

***

Ловкие Пальцы, пусть Священное пламя будет благосклонно к нему, где бы он не находился, строго-настрого предостерегал учеников от трёх вещей: душегубства, заигрываний с законниками и кражи чужих тайн. Прочее он оставлял на совести воспитанников, хотя за «крысятничество» и «вдовьи слезы» тоже мог дать леща, не жалея.