Вершино: книга 1. "Тот, кто вышел"

ГЛАВА 1. ТЕНИ ПРОШЛОГО

Сон всегда приходил к Роме не целостной картиной, а чехардой обрывков. Точно сломанный проектор выстреливал случайные кадры из давно выцветшей плёнки.

Вот он, четырёхлетний, босиком бежит по асфальту, тёплому после только что прошедшего летнего дождя. Пятки шлёпают по лужам, в которых дрожит и мнётся отражение уличных фонарей. Он пытается поймать собственную тень — длинную, уродливую, убегающую от него.

Вот внезапный подъём в воздух. Мамины руки, пахнущие духами и чем-то родным, печёным. «Смотри, Ромчик, одуванчик! Лови!» Белый пушистый шарик ускользает, рассыпаясь на парашютики.

Вот сильные, привыкшие к дисциплине пальцы отца сжимают его плечо. Голос суровый, но с непрошеной теплотой где-то глубоко внутри: «Крепись, сынок. Мужики не плачут».

А потом — резкий скрип, будто ту самую плёнку порвали. Тёмный кадр. Давка в узком коридоре, где пахнет потом, страхом и металлом. Крики, заглушаемые оглушительным рёвом механизмов где-то выше. Грохот захлопывающихся стальных дверей — от которого закладывает уши.

И тишина, не отсутствие звука, а нечто живое и гулкое. Тишина подземелья, ставшая саундтреком на двадцать лет.

Рома открыл глаза, вглядываясь в знакомый до боли потолок. Над его кроватью тянулась старая светодиодная лента. Её голубоватый, безжизненный свет был выверен до милливатта — экономия ресурсов.

Это сияние отражалось в полированных поверхностях вентиляционных труб, опоясывавших комнату, создавая призрачные блики. Воздух пах озоном от фильтров, сладковатой пылью рекуператоров и… домом. Так пах их Блок. Так, по его убеждению, должен был пахнуть весь мир.

Он потянулся. Пружины кровати отозвались привычным, утробным скрипом. Комнатка, которую он делил с Петькой, была крохотной: шесть шагов в длину, четыре в ширину. Каждый сантиметр здесь был обжит, осмыслен, превращён в крепость.

Стены из пористого серого бетона скрывали самодельные обои — калейдоскоп из старых географических карт с неведомыми странами, выцветших иллюстраций из журналов «Вокруг света», детских рисунков, заботливо покрытых слоем лака.

На полке над изголовьем, как на алтаре, стояли артефакты старого мира: пластиковая машинка с отколотым колесом, три загадочные ракушки, подаренные когда-то Петькиной мамой («С южного моря, сынок, там тепло»), и самая ценная реликвия — потрёпанная книга «Волшебник Изумрудного города» с иллюстрациями, выцветшими до бледно-розовых и салатовых пятен.

Рома провёл пальцами по гладкой, прохладной странице. Он уже не помнил радости той жизни. Вернее, помнил, но эти воспоминания превратились в гербарий — плоские, засушенные образы без запаха и тактильных ощущений.

Они не пахли тем ветром, что гулял во дворе, смешивая ароматы цветущих лип, речной сырости и далёких полей. Не шуршали тем дождём, от которого мама закутывала его в свой большой плащ, а он смеялся, пытаясь поймать струйки языком.

Остались лишь имена, выжженные в сознании горьким вкусом потери: Лидия и Александр, его родители.

Последний кадр: отец в расстёгнутой военной форме, его шершавые ладони на детских плечах. Он что-то говорил. Что именно — Рома не мог вспомнить, сколько ни бился. Осталось лишь смутное ощущение, похожее на обещание: «Я вернусь».

Но не вернулся.

— Эх… — тихо выдохнул Рома, спуская ноги на холодный пол.

Линолеум был потёрт до дыр возле кровати и у двери — следы двух десятилетий жизни. Он натянул простой хлопковый комбинезон, а поверх — синий рабочий, весь в аккуратных, почти невидимых заплатках на коленях и локтях. Работа Петьки: тот хоть и был клоуном, но шил волшебно.

Чёрные армейские берцы, тяжёлые, неубиваемые, за несколько лет принявшие форму его ноги. Берцы, которые достались по наследству от старого механика.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался, будто ураган в человеческом обличье, Пётр Александрович, он же Петька.

— Ромыч! Проснись уже! Хватит в потолок плевать!

— Фёдорович нас уже, наверное, с караулом ждёт. Я вчера, представляешь, энергосберегающие лампы в общий зал вкрутил. Так баба Маня чуть не прибила меня шваброй! Орёт: «Убери свою мертвечину, у меня от этого холодного света мигрень!» Ха-ха!

Рома невольно ухмыльнулся. Петька в свои двадцать шесть оставался вечным двигателем Блока, источником хаоса и света в равной мере. Рыжие вихры, которые не брала никакая расчёска. Веснушчатое лицо с постоянной готовностью к авантюре. Глаза, вечно ищущие повод для шутки или приключения.

— Не ори, — проворчал Рома, завязывая шнурки. — Проснулся я. А с лампами… сам нарвался. Надо было спросить.

— Да брось ты! Оживляем интерьер! — Петька щёлкнул выключателем.

Новая лампа на потолке вспыхнула ярким, почти белым светом, заливая комнату неестественным, но таким желанным сиянием.

— Видишь? Почти как… ну, как тогда. Помнишь… солнце?

Рома задумался.

Солнце… Он помнил его не как шар на рисунках, а как общее ощущение: тепло, разливающееся по лицу, свет, от которого щуришься, длинные чёткие тени на асфальте. Детская память стёрла детали, оставив лишь смутный образ чего-то огромного, доброго и важного, что осталось там, наверху. Теперь это казалось красивой, но невозможной сказкой.