Верю. Надеюсь... Люблю?

Глава 2

— Сильное повреждение позвоночника… Вероятно, никогда не сможет ходит… Переломы рук и ребер… Потеряла ребенка… Вряд ли сможет еще забеременеть, но учитывая ее состояние, о последующем материнстве вообще не может быть речи…

Все это доносилось до меня словно из гулкой трубы. Вокруг что-то пищало и булькало. Руки были будто привязаны — ко мне тянулись провода и датчики.

Я открыла глаза и уставилась в потолок. Голос доктора, а я была уверена, что это был доктор, раздавался из соседней комнаты. Врач кому-то говорил обо мне. Это ведь мой диагноз. Мой вердикт. Мой приговор. Говорил буднично и не боясь, что я услышу. Наверное, был уверен, что я все еще в отключке. Сколько я здесь? Часы? Мобильник? Что-нибудь, чтобы узнать время и дату. Хотя какая мне разница? Теперь, после всего, что я услышала. Никогда не сможет ходить. Никогда не сможет родить. Господи! Неужели это все обо мне?

Я закрыла глаза. Из-под ресниц выкатились слезы. Почему? За что? Как же так? Сколько было вопросов, на которые никто и никогда не сможет ответить.

Ко мне так никто и не зашел, чему я была рада. Я пока не могла встречаться взглядом с Андреем. Я еще не была готова принять обрушившуюся на меня реальность.

Когда дверь в соседнем помещении закрылась, я облегченно выдохнула, правда, сделать это смогла с трудом — все тело ломило. Кажется, врач говорил о сломанных ребрах. Наверное, поэтому мне тяжело дышать. Одна рука была в гипсе, но второй я кое-как могла шевелить, однако поднести ее к лицу и утереть слезы не представлялось возможным — мешали провода. Слезы беспрепятственно катились по щекам, заволакивая глаза так, что я ничего толком не могла рассмотреть. Я не чувствовала ног. Вообще ничего не чувствовала ниже пояса. Попробовала пошевелить пальцами, но ощущений не было. Вероятно, никогда не сможет ходить… никогда не сможет ходить! Никогда! Я всхлипнула и уже не смогла сдержать навалившееся на меня отчаяние.

Наверное, мне стало плохо, или, наплакавшись, я отключилась. Когда я пришла в себя во второй раз, больничную палату заливал солнечный свет, приглушенный слега приспущенными жалюзи. «Хорошая палата, — отметила я. — Наверное, вип. Андрей постарался».

Андрей постарался? Только зачем? Зачем мне вообще что-то теперь? Зачем жить, если слова доктора звучали так уверенно. Никогда не сможет ходить. Никогда не сможет родить.

На столике под телевизором, что висел напротив кровати, стоял огромный букет цветов. Бледно-розовые розы. Как те, самые первые, подаренные Андреем. От вида этих цветом мне стало тошно. Они были не уместны. Сюда бы больше подошел траурный венок.

Дверь тихонечко открылась, и мои глаза тут же встретились с глазами Андрея.

— Малышка, ты очнулась, — голосом, полным тревоги и облегчения, произнес он, подойдя ко мне. — Привет.

Я отвела взгляд.

— Как ты? — задал он совершенно ненужный вопрос.

— Ты сам знаешь как.

— Главное, что ты жива и пришла в себя. Все остальное поправимо…

— Не надо мне врать ради того, чтобы подбодрить, — хрипло произнесла я. — Я все слышала.

— Что ты слышала?

— Как врач прописывал мне приговор, стоя за плохо закрытой дверью. — Мои глаза нашли глаза Андрея, и я всхлипнула: — Это ведь правда, да? Мне не приснилось?

Он опустил глаза, но потом снова поднял их и, стараясь казаться уверенным, сказал:

— Марин, пока есть только предварительное заключение. У тебя сильно поврежден позвоночник, но это не приговор, как ты выразилась. Должно пройти больше времени, чтобы врачи назначили правильный курс реабилитации…

— Не надо меня утешать. Я сама во всем виновата.

— Ты ни в чем не виновата, малышка.

— Еще как виновата, — всхлипнула я, — ты мне говорил не ездить, а я поперлась не пойми куда в такой дождь.

— Ты не могла знать, что так получится, — возразил он и погладил меня по ладони.

— Я ребенка потеряла. Нашего ребенка! Хотела сказать тебе после свадьбы…

— Мне очень жаль, но нужно держаться, — уверенно сказал он. — Нужно держаться, слышишь!

Я всматривалась в такие родные глаза. Голос любимого полнился уверенностью, только вот во взгляде Андрея ее не было. Там властвовало отчаяние. Он был, наверное, растерян больше, чем я, не понимая, что теперь делать.

— Сколько я здесь? — тихо спросила я.

— Уже две недели.

— Две недели?

Он кивнул.

— Ты долго не приходила в себя из-за сильных препаратов, что тебе кололи, чтобы облегчить боль.

Я поморщилась и тут же вскрикнула.

— А что у меня с лицом? Почему так стягивает кожу?

— У тебя несколько шрамов.

— Несколько шрамов? Я изуродована, да? — выкрикнула я и тут же задохнулась от боли в ребрах.

— Нет. Врачи все аккуратно зашили. Когда все заживет, и следа не останется. Да это и не важно, Марин.

— Конечно, не важно, — закрыла я глаза. — Больше ничего не важно.

— Послушай, маленькая…