Верю в любовь

Глава 6

Еще во время стоянки, разговаривая с мамой Мирой, я наблюдала за торговлей той солнечной девчонки, что продала нам похлебку.  Как оказалось, самой мелкой монетой была медяшка (именно так ее называла молодая продавщица похлебки), а десять медяшек составляли одну серебряную. Осталось только про золотую монету узнать.

- Мама Мира, а золотой это много? – спросила я.

- Не говори, что и этого не знаешь?! -  на что я лишь  смущенно улыбнулась. – Дела… Хотя ты монет-то, поди, в глаза не видывала, маменька с папенькой совсем воли не давали, в своих руках все твои траты держали. Да уж… - сокрушалась она. Пришлось вернуть ее мысли в нужное русло. – А что золотой? Это для кого как, ведь и за серебрушку сгинуть можно. Я вот за коня этого, - кивнула она в сторону животного, что смиренно тащило нашу повозку, -  шестьдесят серебряных отдала. Ты сама решай много это или мало: за один золотой сто серебрушек дают.

Вспомнив, сколько монет звенело у меня в кошельке (от нечего делать все монеты были пересчитаны еще тогда, в лесу), пришла к приятному выводу, что моих сбережений, пусть и скромных: два золотых, шесть серебрушек да десяток медяшек, - на первое время хватит.

Вечером, сидя у костра, я заворожено слушала красивую легенду слепого старца, настолько древнего, что, казалось, он застал сотворение мира: «Не в наши дни это было, а во времена прадедов наши прадедов.  Силен и могуч был Элиас-воин, красотой и статью своей взял в полон не одну девицу. Только холодным было его сердце, не горел в нем огонь любви. Однажды встретил он скромную девушку Талию, невинная душа которой зажгла свет в его душе, согрела теплом его сердце. Полюбили они друг друга. Сама богиня Нияла решила благословить пару и даровала она ей знак истинной любви -  распускающийся бутон цветка мальвы.

Но увидела однажды Элиаса-воина дочка наместника и возжелала его. Затуманили разум красавца посулы наместника, взыграла в нем гордыня, захотел он стать правой рукой наместника – главой стражей. Отказался он от нареченной своей, к нелюбимой посватался.

Дни и ночи напролет лила слезы безутешная Талия: но сердцу не прикажешь и любовь из него не вырвешь. Стала молить она богиню о милости – унять ее боль. Пожалела богиня несчастную девушку,  превратила ее в ночное светило, что равнодушно смотрит на нас с небес.

Время шло, и не в радость стали Элиасу-воину ни слава, ни почет, ни монеты золотые. Опостылела невеста навязанная. Одумался Элиас-воин, да только суженной и след простыл. Долго искал красавец любимую, во все концы вестников разослал. Пока однажды не зашел в храм помолиться. Смилостивилась богиня, рассказала о судьбе его любимой. Не захотел юноша в одиночестве годы свои коротать, тоже на небо запросился. И сделала его богиня дневным светилом, чтоб жаром любви своей смог выжечь он обиду девушки. И будут светить они в небе над нашими головами, покуда не простит Талия своего Элиаса-воина. Вот и встречаются теперь влюбленные только на миг на заре или исходе дня. И вы молодежь должны помнить, что нет в мире большего счастья, чем встретить свою нареченную да найти на ее руке печать богини Ниялы». После я еще долго сидела, глядя в звездное небо. И лишь на заре, когда ночная прохлада уступает под натиском начинающегося дня, а на небосводе Элиас стремиться догнать свою любимую Талию, усталость взяла свое, и я смогла, наконец, заснуть.

Утром проснулась под стук дождя, который бил с такой силой, словно единственной его целью снести навес фургона, который так мешал ему заглянуть в гости и насладиться нашим теплом.

Вот уже неделю с мамой Мирой мы движемся под этим непрекращающимся проливным дождем. Словно небеса прогневались на нас и наслали потоп, чтобы смыть нас с этой бренной земли. От сырости не спасал даже навес фургона. Казалось, она проникала сквозь одежду прямо под кожу. Что угодно отдала бы за чашечку горячего чая, теплую пижаму да сухую мягкую постель!

Потоки воды, пролитые на землю, превратили и без того отвратительную дорогу в какое-то болото. Местами приходилось слезать с повозки, брать лошадь под уздцы и тянуть упирающуюся скотину, идя порой по колено в грязи.

Люди, бежавшие от войны, бросившие свои дома на растерзание мародерам, измученные столь длительным путешествием (все-таки до шестого надела путь неблизкий, и в дороге они провели примерно месяц), с тревогой смотрели в будущее: как они устроятся на новом месте, как их примут новые соседи, благосклонна ли будет к ним земля, милостью Владыки которой им дарован шанс на мирную жизнь.  Но время шло, и с каждым днем их мысли становились все мрачнее и мрачнее. Их взгляды потускнели, и надежда, что согревала их сердца в самом начале их непростого пути, была теперь крепко заперта в душе, чтобы не сбежала насовсем. Все чаще и чаще в их глаза можно было увидеть обреченность.

Атмосфера накалилась до предела. То тут, то там слышалась ругань, вспыхивали ссоры и драки. Последняя потасовка, случившаяся утром, неприятно поразила меня своей бессмысленной жестокостью. Сцепившиеся из-за пролитой похлебки две молодки устроили просто бои без правил, пока отец одной из них не отчитал обеих, предварительно заставив стоящих по близости парней растащить дебоширок в разные стороны. В результате обе стояли красные от злости и стыда, в грязи и лохмотьях, в которые превратилась их одежда. Расцарапанные, с синяками и ссадинами, «красавицы» даже сами не поняли, что подвигло их на «ратные подвиги».

Промозглая погода все больше и больше с каждым днем погружала в какую-то сонную апатию. Убаюканные монотонным скрипом колес и мерным шумом дождя мысли лениво текли в голове. Создавалось ощущение, что тело и разум застряли в каком-то вязком киселе, и выбраться из него не было не малейшей возможности. Казалось, это путешествие никогда не закончится, и когда отчаяние было готово поглотить и меня, вдалеке показались крепостные ворота небольшого приграничного городка, стоящего на страже границ земель шестого надела.