Ветер

Глава 1. Чужак

Я нашла его на рассвете.

Туман ещё лежал в низинах, и трава была мокрой от росы, когда я вышла на крыльцо за водой. Ведро выпало у меня из рук раньше, чем я поняла, что именно вижу перед собой. Он лежал у порога лицом в грязь, огромный и сломанный, как дерево после бури. Сначала я подумала, что это медведь. Потом разглядела ткань – чёрную, изорванную, пропитанную чем-то слишком тёмным для обычной грязи. А потом увидела крылья.

Они были сложены вдоль тела, от лопаток до самой земли, и кончики маховых перьев лежали на траве, словно брошенный плащ. Пепельно-серые, с тёмными краями, влажные от утреннего тумана. Одно крыло оказалось вывернуто неестественно – я ещё не знала анатомии сидери, но любой лекарь сразу определил бы перелом, вывих или всё вместе.

Я замерла на пороге, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. На старых гравюрах, которые отец хранил в сундуке, крылатые демоны выглядели совсем иначе: оскаленные пасти, когти, готовые рвать человеческую плоть. Этот же был просто мужчиной – огромным, израненным, без сознания, с пробитым крылом.

Мысль об охотниках ударила меня, точно звонкая пощёчина. Вчера в деревне говорили про облаву, я слышала краем уха у булочника, что гильдия уже три дня идёт по следу какого-то крылатого, но не придала этому значения. Меня никогда не касались дела охотников, потому что я лечила крестьян от лихорадки, переломов и принимала роды. А теперь он лежал у моего порога.

Если они найдут его здесь, то убьют обоих без всяких разговоров – меня за укрывательство, а его просто потому, что за этим сюда и пришли.

Я должна была запереть дверь, бежать в деревню, звать старосту. Так поступил бы любой нормальный человек с инстинктом самосохранения. Но я никогда не была нормальной. Я – дочь лекаря, и когда увидела, как кровь из пробитого крыла растекается по камням, мои руки начали действовать раньше, чем разум успел возразить.

Он оказался невероятно тяжёлым. Я тащила его через порог, обдирая локти и проклиная узкие дверные косяки, а его крыло волочилось по полу, оставляя кровавый след. Перья цеплялись за половицы, и каждый рывок отдавался во мне болью, будто я сама чувствовала то же, что и он. Глупость, конечно. Просто я устала и перенервничала.

Я перевернула его на бок, чтобы осмотреть рану, и на мгновение замерла. Стрела вошла под лопатку, в то место, где крыло крепилось к спине. Древко обломилось, наверное, ещё при падении, а наконечник остался глубоко внутри. Кожа вокруг раны воспалилась, на краях запеклась чёрная корка, но из глубины всё ещё сочилась алая, свежая кровь, и это означало, что прошло не больше нескольких часов. Мышцы спины оставались напряжены даже в бессознательном состоянии – огромные и рельефные. Я провела пальцами вдоль позвоночника, нащупывая место крепления крыла, и он вдруг вздрогнул, хотя не проснулся. Просто тело отреагировало на прикосновение, а я отдёрнула руку. Он был слишком большим для моего стола, так что ноги свисали, а крыло лежало на полу, изогнутое, как у подбитой птицы.

– Ты кто вообще такой? – прошептала я, хотя ответ был совершенно очевиден.

Вблизи он выглядел иначе, чем на старых гравюрах. Черты лица оставались резкими, но правильными: высокие скулы, прямой нос с лёгкой горбинкой, твёрдая линия челюсти. Волосы, пепельные и густые, слиплись от крови и грязи. Кожа была бледной, с серебристым отливом, который проступал даже сейчас, в тусклом свете масляной лампы. Когда-то я читала, что сидери светятся в темноте. Отец говорил, что это всё сказки, но теперь мне казалось, что он ошибался.

Я потянулась к его голове, сама не зная зачем – может быть, чтобы проверить пульс или убрать волосы со лба, – но в этот момент его глаза открылись.

Я отдёрнула руку как от огня. Зрачки у него были вертикальными, как у кошки, а радужка напоминала расплавленное золото, яркое до рези в глазах. Он смотрел на меня, и в этом взгляде не было ни боли, ни страха, ни благодарности – только холод, чистый и прозрачный, как лёд на зимнем озере. А потом случилось то, чего я никак не могла объяснить.

Его крылья раскрылись.

Раненое крыло лишь дёрнулось и осталось лежать на полу, но второе распахнулось во всю длину, от лопатки до самого кончика, который упёрся в противоположную стену. Перья встали дыбом, как у птицы в брачный период, и воздух в комнате сделался густым и электрическим. Я почувствовала это кожей – покалывание и жар, как перед грозой, – и одновременно в груди что-то отозвалось: не боль и не страх, а нечто другое, более томное.

Он по-прежнему смотрел на меня, и его вертикальные зрачки расширились. Губы дрогнули то ли от боли, то ли от чего-то иного.

– Ты, – выдохнул он низким и хриплым голосом, словно не разговаривал много дней. – Этого не может быть.

– Чего не может быть?

Он не ответил. Его крыло медленно опустилось, перья легли обратно, но воздух всё ещё дрожал от напряжения. Он закрыл глаза и снова провалился в забытьё, а я осталась стоять на коленях возле него, сжимая в руке тряпку, пропитанную его кровью. За окнами поднималось солнце, где-то в лесу лаяли собаки, и охотники продолжали идти по следу. Я сидела рядом с крылатым чужаком, который посмотрел на меня так, будто я была его смертью или спасением, и ещё не знала, чем всё это закончится. Но руки уже сами тянулись к инструментам, потому что думать было некогда – сначала нужно работать, а разбираться с последствиями потом.

__________________