Ветер перемен , книга вторая

Глава пятнадцатая

Занятия оркестра до обеда в этот день были для меня настоящей мукой. Мало того, что постоянно хотелось спать, так в короткие моменты просветления мысли сразу возвращались в квартиру Хеттвер. Как они там? Что у Габи всё хорошо — я знал, просто чувствовал! А вот что там удалось узнать фрау Хеттвер в госпитале?
Пару раз я опаздывал со своим сольным вступлением на флейте, когда мы разбирали классические произведения. Дирижёр любил отвлечься от военных маршей, всё-таки он был настоящим музыкантом и мы частенько в предвыходные дни играли классические произведения для души. Несколько раз даже делали из военно-духового оркестра большой эстрадный с саксофонами, тромбонами и ударной установкой вместо одного большого барабана. В этом варианте оркестр исполнял шедевры Гленна Миллера, Рея Конифа, Гершвина. Жаль только дальше студии эти эксперименты не шли. Ну кому это было нужно в полку?! "Славянку!" — орали дембеля на всех наших выступлениях в клубе, где мы пытались привить им хоть какие-то зачатки культуры. Нет, хорошо конечно , что требовали хотя бы марш «Прощание славянки», а не «Мурку».
— Любимов, что с тобой сегодня? — не выдержал дирижёр. — Специально подобрал произведения с партиями флейты, давненько её живьём не слышал, а ты спотыкаешься постоянно.
— Да голова болит... — выдал я универсальную отмазку для всех и во все времена.
— Сходи после обеда в ПМП, пусть какую-нибудь таблетку дадут, — пробурчал Чихрадзе.
— Да у нас генеральная, после обеда...
— Ну таблетку они тебе быстро дадут, она у них всё равно одна — от всех болезней! — сразу же влез Вася Онопко, девизом у которого было: «Ни дня без хохмы!» И он его постоянно перевыполнял.
— Не, у них ещё клизма есть! — не остался в стороне Конюшков.
— С горчицей! — это Студников.
— С горчицей — это от серьёзных болезней, — внёс поправку Конюшков.
— А пробки от запора забыли? — подал голос Ключный.
— Ну вот, шикарный ассортимент медицинских услуг имеется! — подвёл итог Крылов. — Так что вы зря бочку катите на полковую медицину.
Дирижёр терпеливо дождался, пока иссякнут все хохмы и реакция на них, зная по опыту, что остановить это невозможно — ибо слишком неординарные личности собрались в оркестре.
Когда затихли последние смешки, Паша Михеенко с серьёзным видом уточнил:
— Так Шурику таблетку просить или лучше сразу клизму?
И веселье возобновилось с новой силой...
Драить студию и подметать территорию вокруг неё мы закончили за час до начала нашей работы в ГДО. Времени хватало только на то, чтобы умыться, переодеться в парадки и дотопать до ресторана. Благо аппаратуру теперь возить туда-сюда необходимости не было.
Подключаясь и настраиваясь, я с тоской думал, что увидеться сегодня с Габриэль никак не получится. Закончим мы поздно, тютелька в тютельку, чтобы успеть к отбою. Просто наплевать и вернуться после отбоя, забежав на минутку к семье Хеттвер, никак не получится: гарантии, что очередной дневальный на КПП будет точно так же спать, — никакой. Дважды в одну и ту же воронку снаряд не попадает. Да и Виталий просто не имел права отпустить меня. Случись что — спрос будет с него. Он не сможет сказать, что «не знал».
Мы сыграли пару инструменталок для разогрева и уже собирались начать основную программу, когда увидели редкую картину: начальник ГДО в полковничьем мундире показался в дверях ресторана и направился прямиком к нам.
— Вечер добрый, сынки! — приветствовал он нас, как обычно.
— Здравия желаем! — за всех ответил Виталий, но и мы пробормотали приветствие, каждый на свой манер.
— Виталий, я заберу у вас Любимова, — не спрашивая, а констатируя факт, сказал полковник без всякого вступления. — Там у начальника Особого отдела возникли вопросы по аппаратуре, которую он вам пробивает, так что нужна консультация. А Любимов у вас, как известно, хорошо в этом разбирается. Сможете обойтись без него?
— Ну, сможем, конечно... — не очень уверенно ответил Виталий.
И я его понимал. На данном этапе существования группы практически всё было завязано на мне: и многочисленные соло на органе, и вокал в большинстве песен. Да и мы просто хорошо сыгрались, и отсутствие любого — это уже проблема.
— Ну вот и отлично! Пойдём, Любимов! — полковник явно торопился и не собирался разводить дебаты на тему «сможем — не сможем».
Я выбрался из-за органа.
— Виталь, я выключать его не буду, может, где успеешь аккорд нажать или соло простое сыграешь...
О чём это я? Какое соло? Сейчас тебе будет и соло, и кофе, и какава с чаем...
Я сразу понял, что дело, конечно, не в инструментах, а в гораздо более серьёзных вещах, раз Громов не дождался нашей утренней встречи в парке.
Сидоренко без стука открыл дверь — кабинет всё-таки его, — пропуская меня.
— Заходи!
Громов расположился в кресле возле маленького столика, в том же самом, где и первый раз, когда мы познакомились.
— Здравия желаю, товарищ полковник! — на всякий случай по уставу поздоровался я.
Громов не остановил меня, как прошлый раз.
— Хотел сказать добрый вечер, но не получается, — ответил он. — Садись, поговорим.
— Ну я пойду, не буду вам мешать, — взялся за ручку начальник ГДО. — Если буду нужен — я в главном зале.
О как! Целый полковник сработал как простой посыльный. Не хочет главный особист дивизии, чтобы его видели лишние глаза в ГДО.
— Спасибо, Павел Васильевич! — кивнул Громов и, дождавшись, когда Сидоренко вышел, плотно прикрыв за собой дверь, без паузы сразу же начал без предисловий:
— Вчера, после твоего звонка, вернее уже сегодня утром, я связался с немецкими коллегами.
— Штази? — вставил я.
— Не будем уточнять, — уклонился Громов. — В этом деле, чем меньше будешь знать, тем будет лучше для всех. И в первую очередь для тебя. Я сам не владею всей информацией. Итак, "восточных гостей" изъяли с территории госпиталя. Где они сейчас — я могу только догадываться. Если бы ты не оказался в самом центре событий, я вообще бы не посвящал тебя в это дело. Повторяю: для твоей же безопасности. Поэтому просто напоминаю тебе ещё раз: нигде и никому ни одного слова.
— Не маленький, Степан Афанасьевич! — как-то само вырвалось обратиться по имени, а не по званию.
— Надеюсь. — Громов внимательно посмотрел на меня. — Просто ещё раз напоминаю. Это не лишнее. Что мне удалось узнать. Все три араба из Сирии — члены террористической группы. Их подготовили для совершения терактов в странах Европы. По-видимому, им было всё равно, в какой именно. К несчастью это оказалась Восточная Германия. Все трое прошли медицинские курсы, но не для того, чтобы лечить, а чтобы попасть в какое-либо медицинское учреждение. Так они оказались в Ризе, в городском госпитале. Показали себя с хорошей стороны, постоянно предлагали помощь, и немцы "растаяли", потеряв бдительность. Выбрав момент, когда волна ежегодной эпидемии гриппа резко пошла вверх, они решили действовать. Медицинского персонала не хватало, и руководство госпиталя решило доверить им самостоятельные выезды по первичным вызовам.
Вчера они нанесли скоординированный удар.
— И? — не выдержал я.
— Четырнадцать человек, — тихо ответил Громов. — Из них двое детей — четырёх и семи лет.
— Что значит четырнадцать человек? — до меня не сразу дошло.
— Спасти не удалось... — закончил Громов.
— Бл... — еле сдержался я. — Мрази!
— Как ты узнал о них и откуда звонил? — после паузы спросил полковник.
— От Габриэль...
— Ты был у неё в это время? — изумлённо произнёс Громов. — Но родители?
Я посмотрел на него. У них у всех одно на уме?
Я уткнулся лицом в ладони, думая только об одном — что было бы с Габи и со мной, если бы у меня ничего не получилось?
— Ты хочешь сказать? — осторожно продолжил Громов.
— К Габриэль приходил Ахмед, — перебил я его.
— Что?! Как?! — полковник во все глаза смотрел на меня, боясь спросить.
— Она здорова, — ответил я.
— Ахмед не успел ввести ей БО? — спросил Громов.
— Что такое БО? — не понял я.
— Они вводили пациентам компоненты биологического оружия.
— Суки! — я ударил кулаком по коленке. — Их четвертовать мало! Где они сейчас и что с ними будет?
— Они у спецслужб ГДР, а вот что с ними будет — большой вопрос!
— То есть? — я ещё не хотел верить, но тоненький ручеёк знания уже просачивался мне в мозг. — Вы хотите сказать?...
Я замолчал на полуслове и дождался, пока ответ сам сформулируется у меня в голове.
Громов молчал, и тогда я сказал, глядя на него:
— А, ну да, как же я сразу не догадался! Разве ж можно разбрасываться такими ценными кадрами?! Сейчас мы их быстренько перепрограммируем и забросим на Запад, для борьбы с "мировым злом". Мы-то как раз — "добро"! Да, Степан Афанасьевич? "Добро должно быть с кулаками!" Такой у нас лозунг? А ещё с биологическим оружием! С химическими, отравляющими веществами и ядрёной бомбой, куда ж без неё, родимой?!
Я остановился с трудом. Перед глазами всё время была лежащая без сил Габи, огромные чёрные круги под её глазами, прерывистое, еле слышимое дыхание.
— Мрази! Какие же мрази! — я еле удержался, чтобы не добавить — "вы".
— Как ты узнал об этих южных или восточных "друзьях"?
Так... И что ему говорить? Вчера, подключая Громова к проблеме, я думал только о том, чтобы спасти людей и обезвредить этих непонятных "гостей", абсолютно упустив из виду, что придётся объясняться.
— Почему молчишь? — поторопил Громов, буравя меня глазами.
— Степан Афанасьевич, извините, не могу ничего придумать! — откровенно сказал я. — Голова после этой ночи не работает. Завтра бы что-нибудь придумал, а сегодня — не получается!
— А если сказать правду?
Как это удаётся Громову сдерживаться перед лицом такой наглости от пацана?
— Могу! Только вы не поверите, — пожал я плечами.
— А ты попробуй...
— Хорошо, — я немного подумал.
А как будет восприниматься правда без подробностей? Проверим?
— Ахмед был у Габриэль по вызову, сделал ей укол. Когда я пришёл, ей было уже совсем плохо. Мне удалось остановить развитие процесса, хотя я и не понимал, в чём причина такого стремительного его развития. В процессе лечения я установил причину — инъекция чего-то инфекционного или отравляющего. От матери Габриэль узнал, что на вызов приходил Ахмед и что двое его подельников весь день были на вызовах к другим больным. Я заставил её позвонить в госпиталь и отправить медиков по всем пациентам, к которым приходили арабы. Надеялся, что их удастся спасти. И сразу же позвонил вам.
— Что говорила мать Габриэль по телефону? — быстро спросил Громов.
— Я не знаю. Не спросил.
Громов скривился.
— Нужно как можно быстрее это узнать!
— Можно позвонить, — начал было я, но полковник покачал головой.
— Лучше этого не делать, — секунду поразмышляв и решив для себя что-то, он решительно заговорил. — Я сейчас не буду разбирать, что ты тут мне наговорил, мы к этому вернёмся позже. Сейчас просто нет для этого времени! Первым делом нужно узнать точно, желательно до единого слова, что именно говорила мать Габриэль по телефону. И вообще, что говорят сейчас в госпитале. И исходя из результатов будем решать, что делать.
— Всё так серьёзно, Степан Афанасьевич? — спросил я. До меня начинало доходить, что опасность ещё не миновала.
— Более чем! — ответил Громов, о чём-то усиленно размышляя. — Если бы знать точно, что квартира семьи Хеттвер ни на минуту не оставалась пустой, то можно было бы и позвонить, — стал он рассуждать вслух. — Но мы с тобой этого не знаем, а позвонить и спросить — значит...
— Спалиться! — закончил я за него. Громов просто кивнул. Мне стало понятно, о чём он ломает голову. Его телефон явно защищён от прослушки. Телефон Хеттвер, почти наверняка, не слушают. С чего бы это делать "компетентным органам"? А вот телефон госпиталя, напротив, почти наверняка слушается! Мало ли какой псих позвонит! И если мама Габи наговорила лишнего, штази сразу же заинтересуются ею. Они, конечно, могут просто вызвать её на допрос — и, думаю, обязательно вызовут, — но могут и поставить прослушку, интересно ведь, чего там врач, предупредившая о террористах, говорит в кругу семьи! Но сейчас, к счастью, нет мобильных телефонов, которые прослушиваются по щелчку пальцев! Ещё и живую картинку дадут. Сейчас спецам штази нужно проникнуть в квартиру, чтобы прилепить "жучок".
— Но сам телефон можно ведь подключить для прослушки прямо на АТС? — решил уточнить я.
— Конечно, — кивнул Громов. — Именно поэтому нужно как можно быстрее предупредить их от лишних разговоров.
— Я пошёл? — поднялся я.
— Да! И как можно быстрее! — Громов поднялся тоже. — Первым делом узнай, что именно говорила по телефону мама Габи. Если она ничего не говорила о возможном теракте — это большая удача! Мать — врач, найдя дочь в тяжёлом состоянии и зная, что к ней приходил неопытный стажёр, беспокоится о других больных. Это вполне естественно. Следующий момент: узнай, о чём говорят врачи в госпитале и что говорила им мать Габриэль о выздоровлении дочери. Если и здесь она не сказала ничего лишнего, значит будем считать, что нам очень и очень повезло. Если же не всё так, как хотелось бы нам — сразу звони сюда, я буду ждать. Естественно не с телефона Хеттвер, только из автомата. Всё ясно?
— Говорить можно открыто в квартире? — задал я пришедший вдруг в голову вопрос.
— Правильно мыслишь! — похвалил Громов. — Если в квартире всегда кто-то находился, то прослушки нет. Но ты же не можешь с порога об этом спросить? Поэтому напиши прямо здесь записку, и когда тебе откроют дверь — покажешь её. И уже по ответу будешь действовать. Если квартира хоть на пять минут оставалась без присмотра — лучше перестраховаться. Пригласи Габриэль подышать свежим воздухом, это полезно после болезни. Кстати, она как? Сможет прогуляться?
— Я её не видел весь день из-за идиотской генеральной уборки! — чуть не выматерился я. — Но, думаю, сможет. В крайнем случае далеко не пойдём, у них есть внутренний дворик.
— Да, так даже лучше, — согласился полковник. — Может, придётся что-то уточнить у матери. А ещё лучше — забирайте с собой и её! Всё сразу и выяснишь!
— Ясно! — я быстро настрочил записку. — А что сказать парням? Я же за шинелью через зал пойду, спросят?
Громов махнул рукой:
— Скажи, что я тебя везу куда-нибудь к немцам смотреть инструмент какой-нибудь. Сам придумай! Не до этого сейчас!
Тут он прав. Я почти бегом одолел коридор и вошёл в зал ресторана. Парни как раз играли "Крутой поворот" и всё свободное место перед сценой было занято прыгающей и притопывающей толпой. Виталий, увидев меня глазами спросил : "Ну что там?" Я только махнул рукой и провёл ребром ладони по шее — " Тороплюсь!". Схватив шинель из подсобки, протолкался сквозь толпу источающую запах алкоголя и табака к выходу. Когда они успели так "заправиться?"
Завершив рекордный забег к дому Хеттвер, я слегка отдышался и коротко, как обычно позвонил в домофон.
— Сашик? — с надеждой спросил домофон голосом Габриэль.
— Я, солнышко!
— Иии! — услышал я радостный писк Габи и нажал на дверь ожидая жужжание открываемого замка. Но вместо этого наверху хлопнула дверь и я услышал не такие стремительные как обычно, но достаточно уверенные шаги Габи. Она довольно быстро подошла к застеклённой входной двери и смущённо улыбаясь открыла её.
— Ой, прости, я так торопилась, что забыла открыть тебе дверь! — и нырнула в распахнутую ей навстречу шинель.
Ну вот, а мы с Громовым целую операцию разработали по вызволению Габи и её матери из квартиры без привлечения внимания злобной штази!
— Габи, душа моя, ты что ли совсем поправилась? — отстранив её немного от себя заглянул я в её глаза. В них не осталось и следа слабости или болезни и только лёгкая бледность и чуть заметные круги под глазами выдавали перенесенное ею в течение последних суток .
— Да, Сашульчик! — улыбаясь ответила она, демонстрируя новые варианты моего имени.
— Ох, как же ты меня напугала, солнце моё! — прижал я ее снова и тут же отстранив с наслаждением поцеловал.
Габи обмякла в моих руках и её жаркое дыхание обожгло мне лицо.
— Ну, пойдём скорее наверх! — потянула она меня за руку. — Мы теперь можем целоваться дома и нам никто ничего не скажет! — она счастливо засмеялась.
— Подожди, солнышко! — удержал я её. — Нам нужно поговорить с тобой здесь.
— Почему? — удивилась Габи и сразу стала серьезной.
Чувствует моё состояние?
— Это из-за того, что случилось ночью?
Хорошо, что она так быстро всё понимает, даже раньше, чем я спрашиваю. Не придется терять время на пустые ахи и охи.
— Да, Габи! — я киваю. И решаю сначала поговорит с ней, раз уж она здесь, а потом, если понадобится, то позовём и Марту. — Давай я тебя хорошенько застегну и пойдём в наш садик.
Мы выходим через заднюю дверь и садимся под пальмой в кадке. Габи серьёзно и с тревогой смотрит не отрываясь на меня.
— Габи, ты знаешь, что случилось прошлой ночью в городе? — начинаю я. — Расскажи мне всё, что тебе известно, что рассказала тебе мама.
Габи кивает и неглубокая складочка появляется у неё на лбу.
— Мама сказала, что вчера в Ризе умерло четырнадцать человек. У них у всех были одинаковые симптомы и умерли они от отёка лёгких. Это бывает при тяжёлой инфекционной пневмонии, но такое количество за одни сутки — впервые за всю историю госпиталя.
Габи останавливается и вопросительно смотрит на меня.
— А что говорят врачи? В чём может быть причина?
— Как я уже говорила, они понимают причину смерти, но не понимают, как такое могло произойти сразу у такого количества больных. И самое странное, что ко всем умершим пациентам приходили трое врачей-стажеров из Сирии.
— И как они это себе объясняют?
— Ну, кто-то, как моя мама считает, что у сирийцев слабая квалификация и они не смогли правильно поставить диагноз. Но не понятно, почему так получилось, что только у этих больных произошел отек лёгких, а больше — ни у кого. Почему нашим врачам не попался ни один больной, которого пришлось бы спасать в реанимации?
— А ты как думаешь, Габи?
— Я думаю, как и ты! — сразу же ответила она. — Это стажёры ввели какую-то инфекцию всем, к кому они пришли по вызову. Только я не понимаю зачем? Что эти люди сделали им плохого? Что могла сделать четырех летняя девочка?
У Габи на глазах появились слёзы и задержавшись чуть-чуть на ресницах, покатились по щеке. Я прижался к её щеке губами и ощутил на них соль.
— Это террористы, Габи, им всё равно кого убивать, ради своих бредовых идей.
— А их поймают ? — Габи заплаканными глазами смотрела на меня.
— Надеюсь, родная! — ответил я, совсем не надеясь на правосудие.
— А почему мы говорим с тобой здесь, а не дома?
Как объяснить и не напугать? Какой станет их жизнь, если они будут бояться, что их подслушивают и за ними следят!
— Габи, я не хочу тебя обманывать, но и боюсь говорить тебе правду.
— Мы же договорились всегда говорить только правду!
Габи вопросительно смотрит на меня и в её глазах я вижу недоумение.
— Почему ты не хочешь говорить мне правду?
— Я хочу, но боюсь тебя напугать! — тороплюсь объяснить. Только обиды нам сейчас не хватало!
— С тобой мне ничего не страшно! — уверенно говорит Габриэль. — Особенно теперь.
— Хорошо, солнышко! — соглашаюсь я. — Тебе я скажу всё, что знаю я сам и что думаю, но твоим родителям и особенно брату мы сообщим только самое необходимое, хорошо? Это нужно для их же безопасности! Ты меня понимаешь?
— Да! — кивает Габи и на лбу появляется знакомая складочка. Она сосредоточена.
— Этих террористов задержали. Погоди радоваться! — останавливаю я Габи. — И сейчас идёт следствие. Ваша штази начнёт допрашивать всех людей знающих хоть что-то о них и об их работе в госпитале. Почти наверняка будут разговаривать и с твоей мамой. Не только потому, что она их знала, но и потому, что Ахмед приходил к тебе и что именно фрау Марта позвонила в госпиталь и сказала... Вот тут очень важно, что она сказала? Ты знаешь?
— Нет, я не спрашивала... — растерянно ответила Габи. — Мне как-то было уже всё равно, главное, что по её звонку поехали врачи к пациентам. Хоть и не спасли никого. — добавила она тихо.
— Ты понимаешь, что очень важно что именно сказала твоя мама по телефону и потом в разговорах в госпитале? И что она говорила о твоём выздоровлении. Ох, там же был ещё этот врач! — я вспомнил мужика в белом халате с отвисшей челюстью при виде меня голого с Габи на руках.
— Мне кажется я понимаю. — медленно ответила она усиленно размышляя о чём-то.
— Если мама сказала, что тебя хотели убить, отравить и прочее, её обязательно спросят с чего она это решила?
— Нет, мне кажется по телефону она говорила только, что из-за неправильного диагноза у больных может быть более серьёзное состояние и их необходимо проверить, — стала вспоминать Габи.
— Господи, сделай так, чтобы это именно так и было! — взмолился я.
— Саша, ты стал часто вспоминать бога. — несмотря на совсем не веселую ситуацию , пошутила Габи.
— А без его помощи нам будет трудновато выбраться из этой ситуации. — без улыбки ответил я и Габи кивнула.
— Мы можем спросить у мамы. — подняла она на меня глаза. — Пойдём?
— Обязательно, солнце моё! Только ещё один вопрос: ты сегодня выходила из дома? Погулять или ещё куда-нибудь?
— Нет, что ты?! Я сначала долго спала, потом мы с папой завтракали, хотя это был уже почти обед, а потом пришла мама из госпиталя и рассказала нам эти страшные новости. И мы долго сидели вместе и даже плакали... — закончила Габи и шмыгнула носом.
Я снова обнял её успокаивая и глядя поверх её головы на тёмное сейчас окно её комнаты, уточнил:
— Так вы с папой всё время были дома?
— Да, а почему ты об этом спрашиваешь?
Вот опять то же самое — говорить или нет?
— Ты обещал! — почувствовав мою заминку и правильно её истолковав, напомнила Габи.
Я вздохнул : теперь придется с этим жить. Даже если захочу — вряд ли удастся от неё что-то скрыть. Женщина-рентген — мечта любого мужчины!
— Почему ты смеёшься? — она подняла на меня глаза.
— А я разве смеюсь? — удивился я. — Я же молчу!
— А я чувствую, что смеёшься! Там, внутри...
— Габи, я начинаю тебя боятся! — почти серьёзно ответил я. — Я чувствую себя как та лягушка под микроскопом!
— Лягушку целиком под микроскоп не засовывают! — улыбнулась Габи. — Её сначала препарируют — режут на кусочки. Мы в школе это проходили.
— Какой ужас! — я отстранился от неё выпучив глаза. — Ты меня ещё и препарировать будешь!? Я уж согласился под микроскоп целиком, а тут такое!
— Вот не заставляй меня препарировать тебя, рассказывай всё сам!
Да уж, что-то у нас этот процесс слишком быстро продвигается. От "да, милый, хорошо дорогой," до "а чего ты там себе думаешь, ну-ка колись!"
Теперь я тихонько засмеялась уже вслух.
— Ну! — потеребила меня Габи.
— Слушай, даже подопытной собачке и то дают кусочек сахара в утешение, а ты только разрезать на кусочки грозишь и треплешь как Тузик грелку!
— Какой ещё Тузик? — с подозрением уставилась на меня Габи, — И кто такая Грелка?
Вот так и знал, чувствовал, что нельзя хохмить — придётся объяснять каждое слово.
— Я тебя потом с ними познакомлю: и с Тузиком и с Грелкой — согласился я. — А сейчас нам нужно до конца выяснить кто, что и где говорил. Раз вы были всё время дома и никуда не выходили, значит мы можем спокойно подняться и поговорить с твоей мамой.
Габи задумалась.
— Аналитик ты мой! — чмокнул я её прямо в нос, пользуясь тем, что она потеряла бдительность.
— У, мокро! — сморщила она носик, вытираясь.
— Терпи, имею право! — разворачивая её лицом к подъезду сказал я. — Ты вон вообще потрошить меня собралась, я и то молчу.