Ветер в распахнутом окне

Глава 1. Путь, проложенный холодным солнцем

— Сольви, — окликнул ее тот, чей подарок она так и не получила. — Увидимся в следующем году?

Прежде чем отвернуться от горящих впереди фонарей, она растянула губы в подобие улыбки. Искренних для него не осталось.

— Брось монетку в воды Нерита вместо меня, — усмехнулась она через плечо и направилась прочь от здания гильдии, оставляя позади и этого болвана в своей кожаной жилетке, и всякую надежду на поцелуй.

Непривычно теплый ветерок касался раскрасневшихся щек. Сольвейн подняла руку в перчатке и приложила к лицу тыльную сторону ладони. Стальные пластинки, холодные, словно вода в горном ручье, увы не могли бодрым потоком смыть хлынувшие воспоминания. Глупые шутки и цветы без обещаний. Неужели она все придумала?

Ее кожаные сапоги скрипели от каждого шага, а каблуки угрюмо стучали по мостовой. Она слышала только это — шаги и навязчивую, почти осязаемую мысль, которая должна была воплотиться прямо сейчас, в руке, что мягко ляжет на ее плечо, в голосе, с хрипотцой, ставшим до боли знакомым, и прощании, что останется на ее губах. Это разве много?

— Эй, с дороги!

Крик и хлест поводьев выдернули из мыслей.

— Мне на изгородь залезть? — огрызнулась она и пнула кованую оградку.

Мужчина на козлах не удостоил ответом — даже не обернулся. Сольвейн проводила грохочущую телегу сердитым взглядом и сдула со лба упавшую прядь.

К дому идти еще полчаса, переодеваться к ужину еще минут двадцать. Или больше? Снять сапоги, наплечники и ремень с ножнами, спрятать экипировку и быстренько отмыться — минут шесть. А вот мысль о шнуровке корсета заставляла тяжело вздохнуть. Может, отец забыл о ее дне рождения и лег спать пораньше? Колокол собора Доминиума едва отметил седьмой вечерний час, потому платья избежать не удасться.

С широкого прямого проспекта Сольвейн свернула вправо. Привычная, но совершенно неуместная сейчас улица с деревьями по краям дороги. Глядя на спящие вишни, что пронзали вечернее небо острыми ветками, она мысленно поблагодарила Архитектора. Его милостями на голову не падают лепестки, романтично путаясь в волосах. Мысль вновь обожгла несостоявшимся прощанием, и Сольвейн, недовольно пропыхтела носом, поджала губы и ускорила шаг.

На углу показалась знакомая пекарня, чьи двери неизменно украшал отпечаток пятерни, оставленный мукой, а за ней — аллея с двухэтажными особняками из красного кирпича. Из окон лился теплый свет, оставляя желтые прямоугольники на ухоженных лужайках.

Проходя мимо патрульных, Сольвейн опустила голову, затем украдкой обернулась, убеждаясь, что не привлекла внимание стражников. Кроме них под светом фонарей никого не было, — десять медленных вдохов, — и перед своим домом осталась только она. Старый соседский пес тут же учуял ее, зазвенела цепь и сквозь оградку к ней потянулась слюнявая морда.

— Тише ты, — улыбнулась она, просунула руку через прутья и потрепала пса за ухо. — Если не сдашь меня, завтра вынесу тебе, м-м… как насчет кусочка пирога?

Из-под перепачканной пылью белой шерсти раздался жалобный скулеж.

— Вот и умница, — шепнула она и бесшумно скользнула в проход между участками.

Оказавшись под дубом, Сольвейн положила ладонь на крепкую ветку и еще раз осмотрелась. Еще не хватало, чтобы кто-нибудь решил, будто в дом лезет воровка. Первая ветка, вторая, шорох коры под подошвами.

Вдруг слух уловил краткий звук — кто-то отряхнул ладони, а затем:

— …так, как вы и сказали, — из-за дома донесся голос отца. — В коллегии строителей никто не задал ни одного вопроса.

— Надеемся на вас, господин, — прозвучало надменно, однако чисто и глубоко, словно собеседник весь день провел, воспевая в хоре величие короля.

Послышался хруст гравия, скрип двери и вечер вновь стал безмолвным. Лишь грохот колес и цокот копыт приглушенно долетали с более оживленных улиц.

Сольвейн нахмурилась и схватилась за следующую ветку, долезла до окна в свою комнату и с тонким скрипом отворила окно.

— Госпожа! — вскрикнула служанка.

— Не вопи! — зашипела она, выпучив глаза, и спрыгнула с подоконника на ковер.

Девушка шумно выдохнула, поправила чепчик и надула щеки.

— Вы обещали не задерживаться.

— Я же говорила, что не могу не попрощаться с отрядом. Лучше помоги — принеси воду и…

— Все уже готово, — отмахнулась служанка.

Под ее ворчание — что-то про благородство и вульгарное поведение — Сольвейн сняла походную одежду и спрятала ее вместе с коротким клинком под кровать. На столике с зеркалом уже стояла чаша и два сложенных полотенца.

— Ты получаешь свое жалование благодаря мне, — напомнила она служанке, обтирая плечи и шею.

— Но вы могли выбрать любую работу, почему пошли в наемницы? — возмущенно выдохнула та, расчесывая ее волосы. — Что если у вас появятся шрамы? Что если на лице? Кто возьмет вас замуж? Да у вас мозоли на руках! И это, — она ткнула пальцем в ее окрепшую, но не сказать, чтобы внушительную мускулатуру. — Теперь ко всем платьям рукава пришивать.

— Ну хватит причитать, — бросила Сольвейн и опустила руки в чашу с остывшей водой.

Умывание, как при нырке в прорубь, перехватило дыхание.

— От вас несет табаком и вином. Только не говорите…

— Всего кружку вина выпила.

— Госпожа, это недопустимо!

— Я уже взрослая.

— Вы стали взрослой лишь сегодня!

— Вельра, довольно! — вспыхнула Сольвейн и легонько шлепнула служанку по руке.

Та, конечно, раскрыла рот и разразилась возмущением. Закатывая глаза, пришлось слушать о жалобе на рукоприкладство, текст которой так и не будет написан.

Когда пушистое полотенце собрало остатки влаги, а у Вельры иссякли уже ставшие привычными оханья и стенания, Сольвейн, наконец, влезла в зеленое платье и собрала руками волосы.

— Не знаешь, с кем встречался отец?

— Господин Сигвард весь день провел в своем кабинете, — доложила служанка, вымещая обиду на шнурках от корсета. Эти же усилия отдавались в ее голосе натужными ударениями, — Днем мне удалось подслушать его разговор с представителем коллегии водных мастеров.