Ветка рябины на ветру.

Глава третья.

- Гуляет он, гуляй и ты! Посмотри какой паршивец у меня уродился! Это он в своего отца пошел, да во всю породу его кобелиную. Ну, не зря же испокон веков весь их род фамилию такую носит - Гулевые! - зычный, женский голос заполняет всю комнату, разгоняет задремавших на оранжевом шелке абажура пару-тройку мух.

Свекровь в парадной, канареечно-желтой кофте, в темно-синей шале с пламенюще-красными цветами, сидит за круглым столом в просторной горнице. Она скорбно качает головой, ее темно-русые волосы вспыхивают редким серебром отдельных прядей, укоризненно качаются в длинных мочках ушей полумесяцы старинных сережек. Свекровь перестает вздыхать и поворачивает голову к Лизе, разит ее сердитым взглядом огнисто-черных глаз, словно это она Лиза виновата во всем.

- Нет, Лиза не понять мне тебя! Отпустила мужика в ночь! Да, я бы ему голову сковородой расшибла, а ночевал бы он голубчик дома! - ее зычный и басовитый голос гудит, как церковный колокол.

Затем спохватывается, что ее могут услышать играющие в детской спаленке дети, приглушает свой чрезмерно громкий голос до задушливого полушопота.

- Я в таких случаях, сразу за сковородку хваталась! А если и это не помогало, то назло твоему свекру, упокой господь его душу, делала. Если замечу, что мой Трофимович на сторону поглядывает, быстренько наряжаться да прихорашиваться начинаю. Выберу хоть какого, но желательно холостого мужичонка и давай его перед мужем нахваливать. Павой разодетой перед тем мужичком мелькаю, услужить стараюсь, При встречи вдруг заикаться начинаю, да глаза опускаю. Хорошо бы конечно краской, как пожаром заливаться, но это не всегда у меня получалось! - она склоняет голову набок, победно улыбается. - Смотришь, через пару недель, сердешный и сам уже краснеет, да спотыкаться начинает, стоит ему меня издали заметить. Вот тут и притормозить уже надо, не ровен час продолжения мужик захочет, а я ведь женщина сурьезная, замужняя! Моему Трофимовичу, уже кумушки донесут, что дескать за женой следи! Любовь на стороне у него вмиг кончается! Понимает ведь, что такую красавицу и умницу где он еще найдет? Опять же сын у нас... Тут он и начинает прощение просить, да в ногах валяться. Нет, конечно перед этим подеремся мы с ним, я ему морду наглую, кобелиную расцарапаю, а он мне синяк для приличия под глазом поставит. Зато, как потом мы мирились с ним сладко!

Свекровь замолкает, ее взгляд становится неуловимо-туманным. Слегка раскосые, черные глаза в нежном кружеве морщинок смотрят куда-то вдаль, наверное в ту довоенную и невозвратную пору.

Лиза опирается подбородком на острый и маленький кулачок, смотрит на вериницу белых слоников стоящих на комоде. Но не их видит она, ее мысленный взор возвращает ее в 1943 год. Им с Борисом тогда исполнилось по восемнадцать лет. Она, как на яву видит долговязого и худого, с дерзкими раскосыми глазами черноволосого парня. Белым, крупным жемчугом блестят в чуть смущенной улыбке крепкие зубы. Почти девичий румянец заливает неумело побритые скулы и щеки. Несмело, словно боясь обжечься он протягивает ей букет белых ромашек.

- Выходи за меня замуж, Елизавета Егоровна! Знаешь ведь, что люблю тебя! Мы с тобой мечтали быть вмести до самой старости, но такого может и не случиться. Мне повестка вчера пришла. Через неделю на фронт. Нас теперь в сельсовете должны сразу расписать, - он кашляет пытаясь исправить срывающийся от волнения молодой басок. Смотрит на нее вопросительно, по щенячьи нежно. Облизует сухие губы, словно боится отказа.

Сердце Лизы колотится где-то в горле, в чугунном звоне гудит голова. В Бориса она влюблена лет с восьми, с тех самых пор, как разогнал он в драке соседских мальчишек, которые закидали ее снежками, а затем повалив в сугроб пытались натолкать за шиворот побольше снега.

Она согласно кивает головой и первой обнимает его, запрокинув голову смотрит в огненно-черные, любимые глаза, тянется своими припухшими губами к его губам, но ей не хватает роста и Лиза утыкается носом в горячую, пахнущую мужским потом, сильную шею.

На их свадьбе не кричали " Горько!", не было белого платья с фатой и веселья народного тоже не было. Через три дня после того, как их расписали в сельсовете, Борис ушел на фронт. Не успели они тогда толком насладиться близостью, нацеловаться вдоволь не успели. В сорок четвертом, Лиза родила Варюшку, жила в доме свекрови, так как, к тому времени успела похоронить родителей.

С войны Брис и его отец Степан Трофимович вернулись почти одновременно. Борис возмужавший, с орденом на широкой груди, а Степан Трофимович без обеих ног.

Плакала от счастья ее свекровь Раиса Макаровна, не всякому так везет - сын и муж живые вернулись! Прятала глаза от вдовых соседок, поскорей старалась проскочить мимо тех матерей которые навсегда потеряли своих сыновей.

Но жизнь после войны шла своим чередом. Молодые перешли жить в пустующий дом Лизы, а свекры остались вдвоем. Присмирел тогда буйный нравом Степан Трофимович, против жены и слова сказать не смел, а как иначе? Пробивная и шумная Раиса сумела вытребовать новенькие протезы для мужа, старалась оградить его от тяжелой работы. Счастье и любовь поселились в их доме, да такие, каких и в молодости у них не было. В сорок восьмом, на удивление всем родила свекровь славного мальчишечку, которого навали Степаном и приходился тот Степушка родным дядей, сыну Лизы и Бориса, родившегося в том же году.

Люди конечно удивлялись такому событию, но бойкая Раиса Макаровна быстро всем досужим кумушкам рты позатыкала. Уперев руки в крутые бока, смотрела она на всех с высоты своего гренадерского роста и зычным голосом трубила на всю округу:

- Ну, если у моего мужа ног нет, то это не значит, что жизнь закончилась! Ноги они конечно мужику нужны, но кое-что нужнее! Вот у твоего Васьки, две ноги, а деток как не было, так и нет! - била она по больному месту свою соседку белобрысую и конопатую Аннушку, которая осмелилась выдвинуть предположение среди сельских кумушек о том, что Раиса второго сына " нагуляла" от городского чиновника, когда ездила часто в город " выбивать" новые протезы для мужа.