Ветка рябины на ветру.

Глава шестая.

Дальний хутор стоял на самом краю Кувалдинского оврага, куда сбегала говорливая речушка, в засушливые годы превращавшаяся в медленный, измученный ручей. Спускалась речушка по крутому склону, тихонечко пела свою нехитрую, вековую песенку, наполняла каменистое дно оврага живительной влагой, которая в торпливом беге стремилась соедениться с водами своей старшей сестрицы, довольно крупной реки Большая Кувалда. Когда и почему получила река такое имя никому не было ведомо. Даже семейство Кувалдиных, явно как-то связанных с этими названиями не сохранило ответ, потерялся он где-то в толще веков, застрял среди камней глубокого и мрачного Кувалдинского оврага, растворился в глубоких водах спокойной реки.

Дом Кувалдиных был большим и мрачным, изумляли своей толщиной темно-коричневые, каменно-прочные бревна стен. Серой, волчей шерстью топорщился и скалился старый, деревянный забор вокруг дома. Некогда резные, а теперь обветшавшие ворота казалось вот-вот завалятся, если вдруг вздумает ветер меряться с ними силушкой.

Лиза стояла перед этими серыми воротами, которые на своем веку немало испытали и ненастных дождей, и палящего солнца и напора сердитых снегов, вытирала белой косынкой пот с раскрасневшегося лица, дышала тяжело и натужно. Велосипед бережно положила в высокие, прохладные лопухи, что наплевав на жару шевелили важно на ветру темно-зелеными, мясистыми листьями, да загадочно мерцали колючками сизо-серых и пронзительно-фиолетовых цветов

- Эй, есть кто дома?! - отчаянно застучала она кулачком по горячему, шершавому боку старых ворот.

Захлебнулся в настороженном, хриплом лае хозяйский пес, замолчал, словно раздумывал, а стоит ли тратить силы в такое пекло.

Лиза беспомощно оглянулась по сторонам, про себя решая, что наверное пойдет она к оврагу посмотреть уродилась ли земляника на его склонах, а затем нарежет охапки желтой пижмы, да синего цикория, может повезет ей и встретит она душистый чабрец.

Только она успела поднять горячий, нагретый солнцем велосипед, как ворота недовольно заскрипели, отвортлись ровно настолько, что бы выпустить высокую, крепкую старуху. Ее белесые, подкрашенные линялой синевой глаза смотрели на Лизу с подозрением, через старый пергамент щек безжалостно скомканого и смятого временем, пробивался на удивление здоровый и цветущий румянец.

- Чего шумишь? Почтальонка новая? Так до пенсии еще далеко, а газеты со стариком мы еще вчера получили, - голос старухи был молодым, сыпал слова звонкими бубенцами, лился и журчал негромкой песней.

Лиза растерялась, не так она представляла себе визит на дальний хутор.

- Нет, я не почтальон, я - Лиза Гуляева, а в девичестве Серебрянская, я попить воды хотела у вас попросить, да привет мой муж передавал Петру вашему...., они ведь с ним друзья..., - ее голос становился все тише и тише под цепким взглядом бледно-голубых глаз.

Старуха оживилась, приставила козырьком морщинистую, коричневую руку к удивительно черным и густым бровям. Долго смотрела из-под нее на лицо Лизы, шевелила в раздумье сухими, тонкими губами, словно читала про себя стишок.

- Ольга Романовна Серебрянская, тебе бабушкой приходилась? Ох, сильная травница была! Заговоры тоже крепкие знала. В девках пристали ко мне бородавки, да такие рясные и большие, что стыдно было мне руки из карманов вытащить, брезгливо даже в зеркало смотреть, Не хочется вспомнить, но я тогда чуть в петлю не полезла от отчаяния. Ольга Романовна помогла, два раза заговор шептала, травки разные палила. Веришь - исчезли борадавки и после никогда и не появлялись! Ты, хоть от бабки переняла знания? Или унесла их с собой покойница?

- Прабабки..., - прошептала смущенно Лиза, повязывая на голову белую косынку.

- Что? - не поняла ее собеседница.

- Ольга Романовна мне прабабушкой приходилась, к сожалению я маленькой была, когда ее не стало. Обрывки заговоров только помню, да те травы, что мы вместе с ней собирали. Вот сегодня пижмы решила нарезать, да землянику поискать...

- Земляника не сильно уродилась, ты вот по этой тропинке ступай, на склон оврага придешь там ее ягоды самые крупные. Там и воды попьешь, из ключа такая сладкая, да прохладная бьет! У меня в ведре вчерашняя стоит, уже нагрелась от солнца, - старуха махнула рукой, указывая в какую сторону надо Лизе идти. Развернулась, потопталась на месте, словно что-то вспоминая. Обернулась медленно, пристально посмотрела в глаза.

- А, Петька мой еще зимой уехал. Подался на комсомольскую стройку, бросил нас с дедом паршивец!

Она осуждающе покачала головой, мелко задрожали узкие полоски коричневых губ, выбил слезинку набежавший ветер. Старуха заморгала глазами, шмыгнула острым и хищным носом, а затем махнула рукой прощаясь.

- Ну, иди милая, господь тебя хрони!

Насобирала Лиза земляники в голубой бидончик, нарезала снопы из трав. День клонился к вечеру. Сползала, истончалась текучая духота, ветер пах прянным запахом вызревших трав, спелыми яблоками и дымком от первых костров.Окрасилось небо позолотой уставшего солнца, лазурь медленно заливалась яркой киноварью, розовато-фиолетовый флер плыл над селом, когда она усталая и сбитая с толку добралась до своего дома.

Дети радосно бросились ее встречать, засуетился муж подхватывая велосипед.

- Лиза, я воды нагрел, иди в баньку ополоснись с дороги! - засуетился Борис, заглядывая ей в глаза.

На крыльцо вышла свекровь, улыбнулась Лизе ласково и просто, прикрикнула притворно-строго на своего старшего сына.

- Боря, я сейчас с детьми домой пойду, а в баньке помыться вы вместе успеете!

Борис, замер на мгновение, резанул Лизу быстрым взглядом горяче-черных глаз. Она смутилась, но тот час вспомнила слова старухи " А, Петька мой еще зимой уехал..." Стало ей тревожно и грустно, неловко и стыдно, словно это не Борис солгал тогда ей, а она Борису. Растерла Лиза ладонями полыхающие щеки и отвернулась.

- Бабушка, я дома останусь! Не хочу у тебя ночевать, - заканючила Варя.