Ветка рябины на ветру.

Глава десятая.

Возвращение Дарьи из больницы, сельские сплетницы пропустили. Их неистощимое, ненасытное любопытство было занято в это время другой, может быть не такой важной, но очень даже шокирующей, потрясающей новостью - у молодой, племенной коровы на колхозной ферме родился двухголовый теленок. Эта весть будоражила умы колхозников, приводила в смятение, заставляла строить всевозможные предположения. Кто утверждал, что это к концу света, кто упрямо заявлял, что жди опять войну, а кто и смеялся над таким невежеством и аргументировал тем, что советский человек в приметы верить не должен. Двухголовый теленок - это всего лишь досадный природный сбой.

Дарья приехала из города последним рейсом полупустого автобуса. Огородами пробралась к своему дому, нетерпеливо, с досадой вывернулась из объятий матери. Та суетилась, разогревая оставшуюся от обеда картошку, доставала с холодной кладовки свежую сметану, резала мелко упруго-зеленые перья лука и говорила без устали.

- Это хорошо, что ты огородами шла, пусть пока кумушки не знают, что ты вернулась. Тут такую войну против тебя устроили! Все пытаются понять с кем это ты на сеновале была. Ох, доченька, что же ты натворила?! Ну, зачем ты с этим Борькой любовь крутить вздумала? Нет, не спорю - мужик он конечно красивый и ладный, у меня самой сердце колотиться начинает, когда он под умывальником холодной водой плескается. Мускулы, как у породистого жеребца играют, а глаза какие? Как поведет ими, так кажется огнем опалил окаянный! Я же тебя учила, что гулять то в девках можно, вот только попадаться не надо! - Клавдия всплеснула руками и осуждающей подковой скривила тонкие губы.

Дарья молча и сосредоточенно ела картошку в золотистой корочке, зачерпывала алюминевой ложкой густую сметану из глиняной миски. Взгляд ее зеленых в золотистую крапинку, кошачьих глаз был отрешенно-неуловимым, розовое сердечко порочно-пухлых губ, лоснилось от масла.

Клавдия обманутая спокойствием дочери продолжала свои обвинения, то сварливо повышая голос, то трагически повизгивая

- Я, так мечтала, что поступишь ты в институт, станешь там городской фифой, замуж выйдешь за мужчину с достатком, да с квартирой. А, ты Борьку соседского выбрала! И не в том дело, что он женат на этой Лизке сухопарой, и дети его не помеха. Но он же шофер сельский, своего дома нет, в примаках у Лизки живет! Разве такой тебе жених нужен?! Другого теперь где взять? С таким позором, как у тебя, уезжать тебе Дарьюшка надо! Вот оклемаешься маленько и к моей тетке в Москву поез...

Не успела Клавдия договорить, еле голову управилась увернуть от пролетающей миски со сметаной. Шмякнулась миска о стенку, рассыпалась на коричнево-оранжевые осколки, белым, густым потеком заскользила сметана по темному дереву бревенчатой стены.

Бледная Дарья смотрела на мать злобно, вгрызалась взглядом в ее испуганное, круглое лицо. Дикой зеленью сверкали ее кошачьи глаза, раздувались от гнева тонкие ноздри хорошенького носика.

- Не поеду я в Москву! Я Бориса люблю с десяти лет! Позор говоришь? Плевала я на разговоры сельских кумушек и на позор плевала. Я так счастлива была, что от Бореньки у меня ребеночек будет. Думала, что теперь он точно свою Лизку бросит! Где эти вилы проклятые взялись?! Я же точно помню, что поставила их в сторону! - Дарья ударила кулаком по столу, да так сильно, что подпрыгнула сковорода с картошкой, перевернулся стакан с свежезаваренным чаем и коричневая лужица весело поплыла навстречу полосатому половичку.

Вихрем промчалась девушка в свою спаленку, упала на кровать примяв пышно взбитую перину. Заголосила, будто по покойнику. Завыла волчицей раненой.

Притихшая Клавдия стояла рядом с кроватью, вцепились пухлые руки в холодные прутья не чувствуя круглых, блестящих серебром шариков. Глядела она на дочь с горькой жалостью, дрожали посиневшие, тонкие губы.

- Ох, ты ж горюшко какое на мою старую головушку свалилось! Разве о таком я мечтала? Разве такую долю своей доченьке готовила? - тихо бормотала женщина, и кривился в жалобном всхлипе рот, дрожали холодцом полные щеки и двойной подбородок, одинокая слезинка застряла на рыжих, редких ресницах.

Наплакавшись вволю, обессилев от слез, Дарья пила воду из большой кружки, которую принесла Клавдия. Зубы еще цокали о ее железный край, руки тряслись, а слова в перерывах между жадными глотками ледяной воды, звучали холодно и дерзко, словно продуманный план дальнейших действий.

- Моим Борис будет! Никто мне не указ! Сплетни и кривотолки через время стихнут, а наша любовь останется! Лизка? Да, разве сравнится она со мной? Я ее на десять лет моложе, на мою грудь все мужики заглядываются и слюни пускают. А, у нее яблоки незрелые торчат и те в разные стороны! - она вдруг хихикнула проказливо, поставила кружку с водой на столик, что приютился в углу. С горделивой грацией погладила свои тяжелые, похожие на спелые арбузы, груди.

- Не волнуйся за меня мама, я теперь прятаться не собираюсь, бороться за свою любовь буду. Так Бориса закружу, что забудет он не только Лизку и детей, а и самого себя!

Приняв решение Дарья вздохнула протяжно и легко, взбила подушку и свернувшись калачиком скоро заснула. Во сне она то улыбалась, то хмурила коричнево-рыжие брови, ее губы шевелились, яркий румянец заливал белоснежную, с редкими веснушками кожу лица.

Клавдия накрыла дочь одеялом и стараясь не шуметь вышла из спаленки. Прибирая последствия погрома, который учинила Дарья, она размышляла о том, что конечно же жалко - не сбылись ее мечты о городской и культурной жизни. Но припятствия чинить своей единственной дочери не станет, напротив будет ей помогать всем, чем сможет.