Ветка рябины на ветру.

Глава тринадцатая.

Рано утром сверкая серой краской, пуская веселых, солнечных зайчиков хромированными деталями, председательский "Москвич-400", лихо затормозил возле дома Раисы Макаровны. Сидевший за рулем Петр Спиридонович в белой рубашке с широким, красно-синим галстуком, в новенькой фетровой шляпе прикрывающей обширную лысину, выглядел молодцеватым щеголем, собравшимся не в деловую поездку, а на свидание.

Выскочившая из-за обветшавшей, старенькой калитки Раиса Макаровна пристально осмотрела мужчину и нахмурилась. Но затем растянула в притворной улыбке сочные губы, заиграла ямочками на смуглых щеках, ее раскосые глаза сузились в подозрительном прищуре.

- Петенька! - пропела она низким и вязким, как патока голосом, но тут же спохватилась, помятуя о том, что председатель не любит подобного обращения на людях. - Ой, Петр Спиридонович, я тут тебе..., тьфу! Вам, Петр Спиридонович пирожков горяченьких в дорогу нажарила. С картошечкой, да с капусточкой, на маслице свеженьком! - лила она патоку елейным голосом, а сама уже протягивала промасленный пакет с пирожками в кабину тщательно помытого, сияющего, словно новый пятак москвича.

Так старательно Раиса Макаровна предлагала свои пирожки, что те, будто совершенно случайно шмякнулись на новенькую шляпу председателя. Уродливое и обширное пятно нахально улыбаясь растекалось по светло-серому фетру щегольского, головного убора.

- Ах, я ж растяпа! Ах, матрешка безрукая! Такую вещь дорогую угробила! - запричитала женщина, закрывая черными, длинными ресницами свои хитро и мстительно прищуренные глаза.

Председатель взвыл пытась вытереть маслянное пятно на шляпе рукавом белой рубашки, но сделал еще хуже. Пятно решило размножаться и теперь безобразной, жирной кляксой устроилось на белом манжете.

Лысина, шея и чисто выбритые щеки Петра Спиридоновича медленно пробретали багровый оттенок, словно их щедро натерли вареной свеклой.

- Раечка! - скорбно прошептал мужчина. - Мне же сегодня в райкоме быть надобно! Сам товарищ Куницин мне награду за доблестный труд вручать должен!

Лихие, чапаевкие усы задрожали и повисли, будто вялые паруса в полный, абсолютный штиль.

Раиса Макаровна, присмирела. Виновато затопталась на месте, теребя краешек пестрого, с кокетливой оборочкой, ситцевого фартука.

- Петень.., Петр Спиридонович у меня твоя серая рубашка стиранная и глаженная в шкафу висит, переоденешься и будешь как новенький! Вот только шляпы запасной не найдется! Так она и не нужна, ее все равно в помещении снимать надо! - голос женщины мягко и вкрадчиво струился, обволакивал сладким коконом.

Лиза стояла в сторонке прислонив к забору чемоданчик с вещами, возле которого притулились плетеная из рогоза кошелка с продуктами, да черный редикюль с документами и тихо посмеивалась. Вот это свекровь, вот это артистка! Как быстро умеет она своего добиваться! Не понравилось ей, что председатель женихом нарядился, приревновала к городским фифам свое сокровище и не дрогнула у нее рука, когда пирожки на шляпу щегольскую роняла!

Когда все неприятности и волнения скрылись за поворотом сельской дороги, померкли припорошенные густым бархатом серой пыли, а лысина Петра Спиридоновича вновь обрела загорелый глянец, Лиза решила напомнить о своем присутствии.

- Петр Спиридонович, а в какой институт направление нашему колхозу выделили? На кого учиться мне предстоит? - робко спросила она сердитого, хмурящего седые брови председателя.

- Лизавета, так направление у тебя в сумке лежит! Не удосужилась прочесть его? Ты бы у своей свекрови жизненной хватке поучилась. Вот уж создал господь образец! Не женщина, а пряник печатный с начинкой! Причем начинка всякий раз разная! В этом то и заключается главная, женская загадка, - мужчина глуповато улыбнулся в победно поднятые усы и искоса посмотрел на Лизу.

Она фыркнула, словно собралась возразить, но только махнула рукой. " И этот, туда же! Все они загадку ищут, изюминку, а сами не замечают, что превращаются у ловких " пряников с начинкой" в игрушку заводную и управляемую."

Лиза вспомнила с чего начинался этот разговор и щелкнула тугими, тускло мерцающими шариками на застежке свекровиного редикюля. Покопавшись в темном, пахнущем кожей нутре черной сумочки достала тот самый листок бумаги, который гарантировал ей зачисление на первый курс учебного заведения.

- Экономический факультет, отделение политэкономии, - вслух прочитала она выведенные с нажимом, фиолетовые, чернильные буквы.

На минуту мелькавшие за окном ели, да березы затянулись туманом, превратились в смазанную какофонию серо-зеленого цвета. Только сейчас поняла Лиза, на какие испытания она подписалась в попытке прекратить свои страдания по мужу-предателю.

- Петр Спиридонович, миленький! Остановите машину, я лучше выйду, до села пешком дойду. Не справлюсь я с учебой! Сколько лет после школы прошло. Одно дело отчеты в конторе писать, а совсем другое какой-то там политэкономии учиться! - голос Лизы дрожал от волнения и слез, руки бестолково шарили по дермантину двери, пытаясь найти заветную ручку, что выпустит ее на свободу.

Председатель изогнувшись плотно сбитым телом успел поймать ее за рукав синей, шерстяной кофточки. Автомобиль вильнул в сторону, чуть было не врезавшись в полосатый столб у обочины. Звизжали тормоза, словно голодные, колхозные поросята.

- Лизавета!!! Что творишь... грубое и хлесткое ругательство пощечиной обожгло женщину. - Я вчера звонил в твой университет. Комнату в общежитии тебе выделили, ругали, что на занятиях тебя нет. Это конечно моя вина, долго выбирал кого послать... Но выбрал же! Не зря тебя выбрал! Школу ты с отличием закончила, тебе война и твое скорое замужество помешали образование получить. Война прошла, замужество пшиком оказалось.Тебе сейчас двадцать восемь лет, это твой последний шанс из колхоза вырваться и образованным человеком стать! Пойми Лизавета, сейчас времена такие настали, что людям с дипломом все дороги открыты, а ты истерику тут устроила. Выпустите, да не поеду! Ай, ай боюсь! Ты себя лучше бойся, да ситуации, где Борька с Дашкой над тобой палачами нависли! Смертоубийства мне в колхозе только не хватает! - голос председателя охрип от крика и теперь шипел он рассерженным, старым гусаком.