Ветка шиповника. Штампованый дамский роман.

***

Париж встретил Ричарда запахом жареных каштанов и разговорами о войне. Война была повсюду, о ней спорили до хрипоты в кафе и возле газетных киосков, кричали на митингах, сводками с фронта пестрели страницы газет. Молодому американцу до всего происходящего, казалось, не было дела, но приятели- французы нередко обсуждали при нем последние события, проклинали нерешительность правительства Наполеона ІІІ, ругали бездарных штабных, сдавших Седан, рассуждали о преимуществах стальных пушек Круппа над бронзовыми системы Ла Гитта, многие студенты пошли добровольцами на фронт. Поселившийся в дешевой мансарде на Монмартре, Ричард быстро сдружился с веселыми обитателями этого квартала: студентами, людьми искусства, девицами полусвета. Учеба давалась ему легко, выросший в разноязычной среде калифорнийского Запада, он хорошо знал французский и испанский, а латынью по вечерам заставляла заниматься мать. Неунывающая студенческая братия потешалась над всем и над вся, особенно доставалось низверженному императору, правительству «национального предательства» и занявшим в начале марта Париж пруссакам. Иногда Ричард сожалел, что выбрал университет в неспокойном Париже, а не в консервативной благополучной Англии или Швейцарии, но в целом, здесь было весело и интересно, казалось, ему выпал шанс прикоснуться к самой истории, творящейся на глазах. Здесь можно было встретить революционно настроенных молодых людей со всех концов Европы: русские анархисты и польские повстанцы, итальянские гарибальдийцы и венгерские националисты, весь пестрый калейдоскоп различных учений и течений мелькал на улицах вечно юного древнего города. В марте власть в городе перешла к совету Коммуны. Среди приверженцев коммунаров оказалось немало соучеников Ричарда. Они с восторгом рассказывали о преобразованиях, начатых по инициативе Коммуны. Ричард и сам ощутил, что в городе стало больше порядка, люди из бедных кварталов начали переселяться в брошенные владельцами дворцы, на обучение студентов новая власть никак не повлияла, все так же велись лекции, только некоторые преподаватели покинули осажденный город. А потом началась та самая неделя… Он проснулся от раскатов грома, нет, не грома, это было что-то другое, более грозное и неотвратимое.

- Они подтянули пушки и обстреливают город! – с этими словами в комнатушку Ричарда без стука влетел сосед, Рене Малле, студент-медик.

- Кто, Тьер?

- Не только Тьер, а и Бисмарк. Сговорились, сволочи. Я в госпиталь, там сейчас точно будет жарко.

- Подожди, я с тобой, врач из меня никакой, но помощь санитара точно не помешает.

- Ты классный парень, Рико! Недаром во главе восстания стоит твой соотечественник Клюзере, а американское и английское посольство принимают наших раненых.

До госпиталя они добрались уже под настоящим обстрелом. Раненые лежали вповалку в палатах и коридорах, а их количество все увеличивалось.

- Это не твоя война, Ричард, думаю тебе можно укрыться в своем посольстве, - заметил Рене. Дело было на третий день обстрелов, когда большая часть здания госпиталя уже была разрушена, а на соседних улицах гремели баррикадные бои. Они оба только что ассистировали доктору-англичанину, ампутировавшему ногу раненого коммунара.

- Заткнись, - коротко посоветовал Ричард, вытирая кровь со щеки. – На свою войну я не успел, слишком молод был, когда у нас была гражданская. Все жалел, что не успел повоевать за правое дело.

- Но пороху ты понюхал? Хорошо держишься и эта игрушка тебе не в новинку, - приятель кивнул на висевший на оружейном поясе револьвер. Оружие и документы Ричард забрал с квартиры еще прошлой ночью. Сейчас районы города оказались отрезанными друг от друга.

- Я без него первое время чувствовал себя почти голым. В тех краях, где я жил до сих пор, мальчишки с двенадцати лет не расстаются с оружием. У нас говорят: «Господь Бог создал человека, а Кольт сделал его свободным».

- И против людей применял?

- От бандитов приходилось защищаться, от индейцев…

- Ладно, пошли, там опять кого-то привели…

К вечеру бой докатился до соседней улицы, на которой стояла одна из самых больших баррикад в городе.

- Знаешь, Рене, я там пригожусь больше, чем здесь. Не хочу хвастаться, но стреляю я неплохо.

- Тогда пошли, проведу, чтобы свои по ошибке не подстрелили. Хотя, вот, смотри: эй, Жанно, иди сюда, проведи этого товарища на свою баррикаду, хочет пострелять.

Худенький мальчик отделился от стены, прищурился, оценивающе посмотрел на высокого темноволосого парня с револьвером:

- Пошли, товарищ. А вы тут присмотрите хорошенько за моей сестренкой.

- Сколько тебе лет, Жанно?

- Уже тринадцать. У меня тут вся семья сражается. Отец командует в том переулке, мать готовит суп на всю компанию, а мы с сестрами помогаем перезаряжать оружие. Жаль, патронов маловато. А это у тебя револьвер? Настоящий американский? Можно посмотреть?

Мальчик уважительно посмотрел на оружие, повертел в руках и вернул Ричарду:

- Если тебя убьют, можно, я возьму твой револьвер?

- Не дождешься. Но если что, то он твой, - фыркнул Ричард.

Громада баррикады вырисовывалась в темноте на фоне разгорающегося зарева пожаров. Ричард с интересом осмотрел грандиозное сооружение, возведенное, казалось, безумным архитектором. В основе лежали какие-то балки, строительный мусор, кучи песка и щебня, булыжники, вывернутые из мостовой, а дальше торчали спинки диванов, разломанные бюро и конторки, матрасы и тюфяки, тюки сукна, тут же виднелось колесо небольшой пушки, стрелявшей картечью.

Кислая пороховая гарь и дым пожарищ мешались с запахом цветущей акации. Внезапно тьму взорвали залпы. Стреляли где-то неподалеку, выстрелы были четкими, следовали друг за другом с ужасающей последовательностью. Люди на баррикаде притихли.