Ветреные нити

Глава 2. «Там, где молчат птицы»

Прошлая ночь оставила во мне странный осадок. Казалось, Галеон что-то зажёг внутри меня — что-то, что требовало внимания. И ответов. И это чувство лишь усилилось на рассвете, когда меня разбудил… зов.

Едва забрезжил пасмурный рассвет, я проснулся от странного ощущения — как будто издалека, из глубин забытого сна, меня звали по имени. Он не был похож на голос знакомых мне людей, но напоминал забытое эхо чего-то сокровенного.

Я долго лежал, глядя в потолок своей комнаты, пока холодный свет медленно проникал через запыленное окно. Думал о нашем ночном разговоре с Галеоном. Его слова снова и снова крутились у меня в голове, словно мантра. «Элементали… сущности… силы, что могут отнимать души…».

В детстве, помнится, у меня тоже были сны, но они казались слишком призрачными и странными, чтобы их запомнить. Я даже думал, что сны эти — всего лишь фантазии, плод моего воображения, которому тогда некуда тогда было деться. Но теперь, когда я снова погружаюсь в воспоминания, некоторые образы начинают выплывать на поверхность, как подводные камни в омуте моего разума.

Во снах я был чем-то иным. Не человеком, не мальчиком, не тем, кто сидит в академических аудиториях и штудирует древние тексты. Я ощущал, как поднимаюсь над землёй, как могу ощущать движение ветра, видеть, как он кружит вокруг, несется по склонам гор и проникает в трещины скал. В этих снах я был ветром, свободным и могущественным, связанным с чем-то безграничным и древним, с чем-то, что превосходит жизнь и смерть, тело и разум.

Но это были не обычные сны. Я часто просыпался с криком, задыхаясь, пытаясь нащупать реальность в смутном свете рассвета. Иногда после таких ночей я чувствовал себя разбитым, словно то, что происходило со мной во сне, на самом деле оставляло раны, глубокие и неосязаемые.

Мой взгляд упал на пыль, что плавно кружилась в воздухе, и мне показалось, что она образует странные кудрявые символы — полузабытые руны или начертания древних заклинаний.

Я вдруг осознал, что Галеон, возможно, был единственным, кто мог бы понять меня. Он не просто спешит набраться силы ради абстрактного знания; он стремится обрести силу ради своей утраченной семьи, ради сестры, которую отняли у него. И может быть, он чувствует ту же тягу к древним силам, что и я. Что-то в нас обоих тянется к элементалям, к этим сущностям, словно мы — две разбитые части одного целого, странно отраженные друг в друге.

"Элементали…" — повторил я, едва слышно, чтобы слово это не сорвалось с губ слишком громко.

Моя рука непроизвольно сжалась, как будто я пытался удержать неуловимую силу. Может быть, все мои детские сны, вся эта тревога и неясное томление, что преследует меня с самого поступления в Академию, на самом деле имеют значение. Быть может, это не просто видения, не просто фантазии. Может быть, мне суждено что-то большее?

И вдруг, как будто осененный вспышкой, я вспомнил лицо отца — его странный, сосредоточенный взгляд, каким он иногда останавливался на мне, думая, что я не замечаю. Он никогда не говорил прямо, никогда не позволял себе раскрывать всю суть своих дум, но в его словах, брошенных вскользь, под маской обычного родительского наставления, всегда слышалась тревога. Словно он знал что-то обо мне, чего я сам не мог понять.

Я помню, как ещё в детстве он сидел возле моей кровати в часы болезни, шепча тихо, как будто это были не слова утешения, а фразы из древнего заклинания, способного оберегать. "Ты особенный, Айвор," — говорил он. "В тебе сокрыто то, что под силу лишь немногим. Ты знаешь, что наша судьба не принадлежит нам самим?" И тогда это казалось мне лишь красивыми словами, чем-то вроде сказки на ночь.

Но были моменты, когда он заговаривался — особенно поздно ночью, когда думал, что я уже уснул. Он шептал себе под нос, как будто боялся, что кто-то другой подслушает. "О, великие, если бы только ты знал, что носишь в себе... Если бы только я знал, как тебя защитить…" Я тогда думал, что он просто беспокоится, как любой отец. Теперь же, в тишине этих стен, я начал понимать, что это было нечто иное, что это были его скрытые страхи.

"Не забывай, Айвор," — шепот отца звучал в моей голове, его голос был холодный, как зимний ветер. — "Не забывай, что иногда судьба сводит нас с тем, что сильнее нас самих. Иногда её просто нельзя избежать. Пророчества — это не просто слова. Они говорят нам о вещах, которые были предопределены задолго до нас."

Тогда я не понимал, что всё это значит, — но теперь всё начинало складываться. Я видел кусочки этого пазла, но не мог собрать его целиком, как будто картинка была предназначена только для чьих-то чужих глаз. Что, если мои сны — это не просто случайные образы? Что, если я действительно связан с чем-то, что выходит за пределы моего понимания, с чем-то древним и могучим, что отзывается на зов моего сознания? И что, если отец знал об этом всё это время, но не решался сказать?

От этих мыслей моё сердце забилось быстрее. В груди проступила тяжесть — чувство, одновременно обостряющее страх и странную уверенность. Я чувствовал, как внутри меня пробуждается нечто, как разрастается тёмная бездна знаний, готовых открыться, если я только сделаю шаг навстречу. Но чем глубже я осознавал это, тем сильнее крепла тревога.

Я наконец поднялся с кровати, чувствуя, как ночная сырость, остатки сна и холодной тревоги всё ещё держат меня в своих цепких объятиях. Комната была наполнена слабым утренним светом, который пробивался сквозь старые, тускло блестящие стекла. С этой стороны Академии окна выходили на холмы, и я невольно задержал взгляд на завораживающем, серо-зеленом пейзаже за окном. Ряды елей, высокие и угрюмые, словно сторожевые башни, спускались к опушке леса, где туман сгустился, запутавшись между стволами, словно неохотно покидающий ночное укрытие.

Я отвел взгляд от окна, встряхнувшись. Пора готовиться ко дню.

Быстрыми, автоматическими движениями я натянул форму, застегнул все пуговицы на сюртуке, тщательно, не спеша, пригладил манжеты. Студент века должен выглядеть соответствующе, хотя бы для того, чтобы не давать лишних поводов для шепота за спиной.