Ветры судьбы

Украденные годы

У К Р А Д Е Н Н Ы Е Г О Д Ы

Д О К У М Е Н Т А Л Ь Н А Я П О В Е С Т Ь

Фаина Шалита-Двойрина

П Р Е Д И С Л О В И Е

Я сижу перед пачкой писем, чужих, не мне адресованных, и ломаю голову, что с ними делать. Это письма отца моего бывшего сотрудника и товарища. Написаны они в концентрационном лагере, адресованы жене.

Я проработала 15 лет в лаборатории с его сыном Александром Васильевичем Соломиным. Он был руководителем одной из групп, я же была в другой группе. Часами он простаивал у моего рабочего стола и рассказывал какие-нибудь интересные истории, обкуривая меня своими очень вкусно пахнущими сигаретами. Я никогда не прогоняла его, потому что ужасно любила этот запах. Сама я не курила. Как-то попробовала - не понравилось. Мне было совершенно непонятно то удовольствие, которое испытывали курильщики.

Саша, как все называли его в лаборатории, много читал. Его эрудиция, необыкновенная память восхищали наших инженеров. Мне было интересно с ним общаться. Он охотно давал мне книги и мирился с тем, что читала я очень медленно. Благодаря ему я познакомилась с Анатолем Франсом, Рабле, Шамфором, Опытами Монтеня и многими другими авторами, о существовании которых раньше только слышала. Иногда он доставал для меня дефицитные книги через какие-то свои связи, неведомые мне.

Много позже он рассказывал мне, что трофейные фильмы с Диной Дурбин, ковбоями, джаз по радиоприёмнику, грампластинки на рёбрах, «Одноэтажная Америка» Ильфа и Петрова вкупе с западными авторами привели его к махровому космополитизму, о чём знали только двое его друзей. Некоторые познания в радиотехнике позволяли Саше даже в самые трудные времена слушать запрещённые властью передачи. У него часто проскальзывали неосторожные высказывания о политике и режиме, но никогда ничего не рассказывал он о своём отце.

• Погиб на войне, - как-то кратко сказал он. И больше ни слова.

На работе мы разговаривали часами, но вне работы не встречались

никогда. У каждого из нас была своя личная жизнь, о которой мы почти не говорили. Правда, однажды он пригласил свою группу, а заодно и меня на пироги, которые мастерски пекла его мать. Это были пироги с сагой, капустой и мясом, пироги необыкновенного вкуса. Ни до, ни после в моей жизни я таких пирогов не ела. Потом он перешёл работать в другой институт, и мы больше не виделись. Правда, когда я собралась эмигрировать, он откуда-то узнал и позвонил:

• Ты, молодец! – сказал он. – Удачи!

Через 24 года я посетила Санкт-Петербург и пришла в институт, где прежде работала. Мы должны были встретиться с Сашей. В то время он опять работал там. Но Саша сломал ногу, а ехать к нему домой у меня уже не было возможности. Так мы и не встретились, только поговорили по телефону, и я передала ему через друзей две свои опубликованные книги и свой Нью-Йоркский адрес.

Вскоре я получила ответное письмо. (Привожу дословно его фрагменты,

прошу простить меня за нескромность)

«…Приятно изумила книгами. Критиковать не буду, критиков итак хватает. Могу рассказать о впечатлениях. Ты освещаешь события и факты, рассматривая их со своей точки зрения, иногда неожиданной, но всегда своей собственной, человечной, с должной мерой иронии и самоиронии. Самое ценное, что ты нашла свою нишу, свой стиль, свой взгляд и своё отношение к мелким и крупным событиям, ощущениям и переживаниям, что и отличает тебя как автора. Я более чем доволен достигнутым тобою уровнем. Не сочти всё это за лесть, я всегда был с тобой откровенен. Обе книги («Забавные истории и не только» и «Знаменит, но неизвестен») я прочитал за одну ночь с ощущением, словно поговорил с тобой, да и многое в твоей жизни для меня прояснилось. И отлично, что ты ощутила желание писать, осмысливая наше существование в этом мире».

Саша написал мне много хороших слов и впервые посвятил меня в историю своего отца, предложив использовать его письма из лагеря для моих рассказов. Но я сразу же отказалась, мотивируя, что это не мой жанр, я не умею писать на такую тему.

Я ответила:

• Ведь в одном из писем ты сам писал: (привожу дословно). « Твоя

удача – малые формы. Наблюдение, самонаблюдение различные ситуации с неожиданными или поучительными выводами заставляют улыбнуться или усмехнуться. Это твой дар. Мне бы хотелось передать тебе письма с правом полного дальнейшего распоряжения. Я бы очень хотел, чтобы ты их всё-таки использовала. В крайнем случае, пристрой где-нибудь у себя, в Америке».

И я обещала попытаться. Вскоре эти письма и книгу А.Л.Войтоловской

«По следам судьбы моего поколения», где упоминается его отец, Саша мне переслал.

Спустя два года я снова приехала в Санкт-Петербург, и на этот раз мы встретились. Но опять же на ходу. Я была там всего 5 дней, и к нему приехала только на полтора часа. Разговор был ни о чём. Так он и не успел поведать мне подробности об отце и о себе. Вернувшись в Нью-Йорк, я позвонила ему, и мы сетовали, что разговор не получился. А через неделю мне сообщили, что его уже нет.

И вот я растерянно смотрю на письма его отца. Пристроить их мне

никуда не удалось, и я решила, что теперь обязана написать на их материале хотя бы один рассказ, как с самого начала хотел мой товарищ.

Письма ветхие, пожелтевшие, на изгибах истлевшие, пролежавшие 65 лет. Некоторые написаны карандашом, трудно читаемые. В письмах встречаются перечёркнутые обзацы, вероятно, лагерная цензура.

Читая эти письма, я думала, что, конечно, и Солженицын, и Шаламов, и Гинсбург и многие другие достаточно убедительно обо всём написали. Я сочувствовала, но там были для меня абстрактные персонажи. А тут передо мной предстал живой конкретный человек, сына которого я хорошо знала. И я решила, сколько бы ни писали о лагере, это всё равно тайна для всех тех, кто там не был. Об этом надо писать! Чтобы никто и никогда не забывал, надо напоминать. И говорить, и говорить всегда об уничтожении и угнетении человека человеком. Ведь меняется лишь форма, суть остаётся. Василий Евгеньевич Соломин жил себе и жил, и никогда ему не приходило в голову, что от сумы и от тюрьмы он не гарантирован. И вдруг…