Ветви судьбы

Глава 3. Сергей

Говорят, что первые слова, которые слышит человек при рождении, остаются с ним на всю жизнь, будто тихий приговор или благословение. Так ли это — не мне судить. Но мои первые слова были совсем не похожи на колыбельную.

В ночь на воскресенье, в два часа, в стенах Второй городской больницы акушер-гинеколог с усмешкой произнёс:

— О, гуляка родился.

Мама возмутилась, прижала меня к себе глазами, словно хотела заслонить от грубого слова:

— Доктор, ну что же вы такое говорите?

Он ответил невозмутимо, с долей шутки:

— А кто ещё рождается в воскресенье в два часа ночи, деточка?

Мама нахмурилась, и в её голосе прозвучал несмелый упрёк:

— Зачем вы так… это ведь маленький ребёнок.

Я будто услышал её обиду — и тут же выразил протест самым простым способом: обмочился и обкакался прямо на руках доктора. Словно соглашаясь с мамой, что мир несправедлив в самом своем начале.

— О, так ещё и на весь мир срать будет! — подытожил доктор.

Я расплакался.

Медсестра поспешила унести меня, чтобы смыть первый след моей упрямой натуры.

С тех пор прошло примерно два года.

Когда включается сознание ребёнка?

Наверное тогда, когда появляются первые воспоминания.У каждого по-разному.

У меня это случилось в два с половиной года. С этого возраста я начинаю помнить себя. Весёлый, живой ребёнок, первый внук, которому позволено всё. Или почти всё.

Меня баловали, как умели, иногда даже в самом изощренном смысле слова. Помню: я ещё и говорить толком не умел, а дед держал меня на руках и разрешал вытаскивать всё с антресолей шкафа. Для меня это было целое приключение — огромный, темный шкаф, а наверху тайны и сокровища.

— Что же вы делаете? — укоризненно спросила мама своего свёкра.

А дед только весело отмахнулся:

— А что? Серёженька хотел посмотреть, что там.

И он улыбался так искренне, что я чувствовал — всё это ради меня.

В комнату влетела бабушка. Лицо её сурово нахмурилось:

— Ах ты паразит!

Я тогда даже не понял, кому это было адресовано — мне или деду. Но дед, не смутившись, поднял вверх мой указательный палец и театрально произнёс:

— А мы им: а-та-та, внук!

И подмигнул мне, словно втайне мы с ним были союзниками против всего мира взрослых.

А потом помню больничное крыло. Место, из которого моя душа то и дело пыталась вырваться наружу. Как я там оказался? Я и сам не знал. Помню только: заболел живот. Маленький, но такой предательский, что казалось — внутри что-то рвётся. Я не умел говорить, я мог только плакать. И я плакал много, до хрипоты, до отчаяния.

Отец отвел меня к педиатру. Молодая врач уверенно кивнула:

— Вздутие.

Но это было не вздутие. Это было что-то страшное, то, что я чувствовал всем своим маленьким существом. Но как объяснить? Я снова плакал. И чем сильнее плакал я, тем больше беспомощности было в глазах взрослых.

Ни мама, ни отец, ни даже дед со своими антресолями не могли меня успокоить. Тогда мама впервые запаниковала.

Что значит, когда у ребёнка появляется синий треугольник вокруг рта и носа? Она не знала. Но чувствовала одно: жизнь моя висит на волоске.

Мама кричала в трубку, когда вызывала скорую. Голос её срывался, и мне казалось, что вместе с её слезами рушится весь наш дом. Потом двери с грохотом открылись, и в коридоре появились люди в белых халатах. Один взял меня на руки, другой что-то быстро спрашивал у мамы. Я не понимал слов, но чувствовал запах — резкий, больничный, пахнущий железом и чем-то кислым. Запах, от которого хотелось спрятаться.

Меня положили на носилки. Колеса громыхали по лестнице, и каждый удар отдавался в животе адской болью. Я захлебывался криком, но воздух не слушался, синий треугольник вокруг рта будто горел. Я помню маму, бегущую рядом, ее руки, которые не могли достать меня, потому что врачи держали.

Белые стены больницы встретили меня холодом. Холодом и светом ламп, таким ярким, что я щурился сквозь слёзы. Там пахло лекарствами и страхом. Мой маленький мир сжался до металлической койки и лиц, склонившихся надо мной. Я чувствовал — здесь рядом ходит сама смерть. Она дышала мне в лицо вместе с кислородом из маски.

Слова, которые я услышал сквозь шум и голоса взрослых, я не забуду никогда:

— Перитонит. Заражение. Заворот кишок.

Я не понимал, что это значит, но чувствовал — речь идет о границе, за которой меня может уже не быть.

Меня везли куда-то по коридору. Колёса снова стучали, лампы бежали над глазами, одна за другой, как звёзды, мимо которых несется поезд. Я хотел маму, но её не пускали, только слышал крик за дверью:

— Спасите его! Это мой ребёнок!

Меня положили на холодный стол. Кто-то держал мою руку, кто-то приставил к лицу маску.

— Дыши, мальчик, — сказал голос. Но воздух был горький, тяжелый, он будто разрывал мне лёгкие. Я заплакал, и мир сразу стал тише.

Я почувствовал, как всё уходит. Сначала боль в животе, потом звуки, потом свет. И вот я уже стою… но не на столе. Передо мной длинный коридор. Белый, бесконечный. В конце коридора — что-то яркое, как солнце, только мягкое. Мне стало спокойно.

Я пошёл туда босиком, и каждый шаг становился легче, будто я больше не ребёнок, а ветер. Но вдруг я услышал голос. Мамин голос. Он рвал пространство, пробивался даже сюда:

— Серёжа, живи! Ты мне нужен! Ты мой мальчик!

Я остановился. Хотелось идти к свету, там не было боли. Но слова мамы тянули назад, как ниточка, которую я не мог оборвать. Я обернулся, и коридор за моей спиной наполнился тенями людей в белом, их руки работали быстро, кто-то кричал:

— Давление падает! Теряем ребенка!

Я понял — это про меня.

И тогда я закричал, как мог:

— Мамочка! Я здесь! Я не хочу тебя оставлять!

Свет впереди померк, и всё снова стало болью, звуками, запахом лекарств. Мир вернулся в меня рывком, будто меня вытолкнули обратно в тело. Я закашлялся и услышал: