Видеть мир сердцем

ГЛАВА 3

Плюс от Ляли был несомненный — это Настя сразу поняла. Во-первых, она не закатывала ей скандалов по поводу того, что та хватала не свое полотенце. Уже на второе утро девушка, присверлила в ванной еще один крючок, достаточно далеко, чтобы до него не так-то просто было дотянуться рукой, куда перевесила все свои, оставив на прежнем месте только полотенца Насти. Во-вторых, она не ругалась, что ее хозяйка разбрасывала свои грязные вещи по квартире, когда переодевалась в чистое белье, а просто молча их убирала. В-третьих, когда Настя приходила вечером домой, то Ляля не ворчала, что тоже устала и хочет отдохнуть, а опять же молча накрывала на стол уже приготовленный ужин. А главное, она не мешала ей заниматься после ужина самым ее любимым делом — ничегонеделаньем.

И как она раньше не догадалась, что вот так просто можно жить без скандалов.

Оставался только один нерешенный вопрос — вопрос о сексе. Но и эту проблему Настя планировала благополучно разрешить в самое ближайшее время.

— Расскажи мне о себе, — попросила она как-то Лялю после ужина день на пятый совместного их проживания под одной крышей. Она осталась выпить чаю на кухне, хотя до этого деликатно уходила к телевизору в гостиной, располагаясь на диване перед низким журнальным столиком, не мешая домработнице наводить порядок.

— А чего рассказывать? Учусь, работаю, — пожала плечами та, ловко орудуя губкой с мыльной пеной, споласкивая посуду и расставляя ее на сушилке в шкафу — она терпеть не мог посудомойку, считая, что руками переделает все быстрее и чище.

— А кто твои родители? — продолжала допытываться Настя.

— Мужчина и женщина, — снова пожала плечами Ляля, стараясь не вдаваться в подробности. — Что вас конкретно интересует — их социальный статус, положение в обществе, финансовое положение? Что?

— Почему ты работаешь? Они не могут тебя содержать?

— Могут, — уверенно произнесла Ляля. Она повернулась и внимательно посмотрела в глаза Насти. — Могут, еще как могут. Только мне нравится чувствовать, ощущать свою финансовую независимость. Как только я стала совершеннолетней, я не потратила ни копейки родительских денег, работала в «скорой» медсестрой…

— А почему ушла оттуда? — перебила Настя ее.

— Боль чужую, оказывается, не выношу. Не физическую, нет. Душевную. А там много боли. А ушла оттуда после одного случая.

— Она выскочила первой из горящего дома, бросив там весь свой выводок — троих маленьких деток. Мал, мала меньше, — продолжила Ляля после некоторого раздумья, будет ли ее история интересна Насте. — И бегала вокруг пылающего дома, как клуша, хлопая крыльями. А тот пожарный, начальник караула, еще до начала тушения пожара бросился в горящий дом его малышей спасать, вынес всех. Уже последнего выносил, когда баллон с какой-то гадостью, хранившейся в доме, рванул. Они — ни пожарный, ни пацан — не пострадали сильно. Ослепли только оба да несильный химический ожог легких получили, он надел свой противогаз на мальчишку тогда, а сам задержал дыхание, сколько смог. А так хана была бы обоим. Я в тот день дежурила, сама их доставляла в реанимацию. А эта кобелина свалила все на пожарного, хотя тот всех ее детей вынес. Пожарного обвинили в непрофессионализме. И задним числом из пожарки уволили, когда стало ясно, что суда и громкого дела не избежать. Эта тварь еще хотела срубить денег на чужой трагедии. Только так и смогли замять тогда дело. Это были дети вице-губернатора, и его коттедж сгорел. А парня, насколько я знаю, потом бросила супруга — кому нужен убогий слепец…

Настя аж подскочила на месте на последних словах Ляли.

— А у пожарного куча наград была за спасение на пожаре, не поверишь, — продолжила она. — Бесшабашный он был, а, может, наоборот, решительный. Мы потом с врачами писали ходатайства, чтобы его восстановили в пожарке, и пенсию не социальную при потере зрения назначили, а нормальную, как положено. Только где там. Ушла я из «скорой».

— А потом? — поинтересовалась Настя.

— Ухаживала за стариками. Тяжелое это тоже дело — видеть, как после инсультов твои родные тебя не узнают. Многие выходили из палат и рыдали прямо тут же за дверями. А я металась, не зная, кого вперед успокаивать, разволновавшихся стариков, моих пациентов, или их детей, что воют под дверями. Но сейчас я на третьем курсе, пар у нас много, да все в разбивку, практики тоже много в больнице, вот и переквалифицировалась в домработницы.

— А почему уволилась с предыдущего места работы? — не унималась Настя.

— Так я ж не увольнялась. Мои работодатели уехали заграницу, я вроде бы и осталась не у дел, — даже обиделась Ляля. — А тут сессия началась, все вроде одно к одному. Я не собиралась до осени работать, хотела на море съездить отдохнуть на заработанные деньги. А тут вы пристали, как банный лист, да еще и неплохую зарплату положили. Только поэтому согласилась.

— Деньги любишь? — хмыкнула Настя.

— Да кто ж их не любит? — расплылась в самодовольной улыбке девушка. — Особенно, когда их суют и в этот карман, и в этот.

Она отвернулась, всем своим видом показывая, что больше с Настей беседовать не намерена, и, весело напевая, домыла посуду, вытерла крошки со стола, сполоснула чашку из-под чая и ушла к себе в комнату — Мавр сделал дело, Мавр может удалиться.

А Настя вдруг растерялась, почувствовала себя не в своей тарелке — она сильная, здоровая девка, не может себя элементарно обслужить. Ей, видите ли, няньку подавай. У нее слезы навернулись на глаза от обиды, хотя ее никто не обижал, это она только что попыталась обидеть Лялю, усомнившись в ее порядочности. Когда она стала такой?