Виктория леди Уоллисфорд

Глава 1

Виктория Марстон сидела на парчовом диване в углу, чуть в стороне от своей тети, леди Лавинсгейл, и других блистающих нарядами дам, на фоне которых она, дочь обедневшего барона, выглядела более чем скромно. Ее тетя щеголяла сегодня в платье из темно-фиолетового бархата, расшитом бисером, у которого было такое глубокое декольте, что оно грозило нарушить рамки приличия. На одной из гостий было невероятное платье из переливчатого муара, который менял цвет, стоило даме пошевелиться, и от этих изменений взгляд было не отвести.

Виктория тоже облачилась в самое нарядное свое платье. Однако серо-розовый шелковый фай смотрелся слишком уж бледно рядом с атласом и бархатом собравшихся в гостиной леди Лавинсгейл дам. В отличие от других, платье Виктории было с высоким воротом, украшенным камеей — самым дорогим украшением, доставшимся ей от матери, почившей пять лет назад. Тетя говорила Виктории, что по вечерам принято надевать более открытые наряды, с декольте или хотя бы прозрачными кружевами, прикрывавшими грудь, но у Виктории все наряды были скромными, и ни одно из ее платьев не удовлетворяло взыскательному вкусу лондонских модниц, каковой была и сама леди Лавинсгейл, еще вполне привлекательная и моложавая дама тридцати четырех лет от роду.

Литературный салон, как величала это собрание знатных дам и господ тетушка Виктории, был в самом разгаре. Здесь собрались те представители высшего общества, которые были не вхожи в гостиные герцогини Аргайл или в салон леди Черчилль. Однако в последние месяцы и вечера, устраиваемые леди Лавинсгейл, пользовались немалой популярностью. Сюда захаживали не только ее приятельницы и другие баронессы среднего порядка, но порой заглядывала и герцогиня Хьюго вместе с самим герцогом.

Виктория среди всех этих дам чувствовала себя неуютно. Она гостила у леди Лавинсгейл вот уже третью неделю и все более явственно ощущала разницу между жизнью весьма обеспеченной тетки и той, которой жили они с отцом и сестрами в провинциальном имении в графстве Кент.

Лорд Марстон, отец Виктории, вел образ жизни более чем скромный. Порой бывало так, что на обед подавали лишь три блюда, годных только на то, чтобы удовлетворить голод, но никак не принести гастрономическое удовольствие. Еще лет шесть-семь назад, когда была жива леди Марстон, дела их шли лучше, но после смерти жены лорд Марстан совсем запустил имение, и оно теперь почти не приносило никакого дохода. К тому же он имел глупость вложить значительные средства в какое-то сомнительное предприятие, да не где-нибудь, а в Америке. И теперь, со дня на день, ждал вестей о том, принесли ли ему вложения дивиденды и каковы они, однако вести эти все не приходили.

В двадцать один год Виктория уже миновала тот возраст, когда юных леди принято вывозить в свет. Тетка слала тревожные письма лорду Марстону: еще год-другой, и племянница рискует остаться старой девой. Рассудив, что здесь, в Марстон Лодж, шансы Виктории повстречать достойного молодого человека невелики, лорд Марстон отослал старшую дочь к сестре покойной леди Марстон в Лондон, чтобы та вывела ее в свет. Леди Лавинсгейл удачно вышла замуж и теперь жила припеваючи. Она была еще молода, а потому с удовольствием приняла у себя племянницу, называла ее своей «несчастной сиротинушкой» и обещала всячески опекать.

Не так себе представляла Виктория свое появление в лондонском обществе. Она мечтала о балах и приемах, но за три недели, что гостила у леди Лавинсгейл, побывала лишь в театре да в послеобеденном салоне достопочтенной миссис Картрайт, ближайшей приятельницы леди Лавинсгейл.

Литературные же салоны, проводимые самой тетей по четвергам, Виктории и вовсе не нравились. На прошлой неделе они читали книгу какого-то священника о «Послушании и смирении жены перед мужем». Сегодня, правда, леди Лавинсгейл удалось заманить в свои тенета весьма популярного поэта, некоего Арчибальда Фицрой-Вильямса, который прямо в этот момент вышел на середину гостиной, поставил рядом с собою стул, задрал на него ногу и, прокашлявшись, заставляя всех замолчать, приступил к декламации:

— Унылый дождь…

— Ах! — перебила его леди Лавинсгейл и зааплодировала в ладоши. — Позвольте представить вам мистера Арчибальда Фицрой-Вильямса. Он прочтет нам свою прекрасную элегию «Осенний дождь в каплях раздумий».

В гостиной раздались вздохи и отдельные хлопки. Наконец все стихло, и поэт, весьма недовольный тем, что его перебили, начал декламировать. Виктория произносила про себя название элегии и пыталась понять, что же собой представляют эти «капли раздумий».

Поэт, напыщенный молодой человек, задрав острый нос к потолку, простер левую руку и принялся декламировать, зычно выкрикивая слова.

Виктория, сколько ни старалась, все никак не могла уловить смысла строф. И идея поэта, и красота его произведения, если таковая была, ускользали от девушки. Она едва успела прикрыть зевок веером, как поймала на себе внимательный взгляд молодого мужчины, который остановился в глубине коридора прямо напротив дверей. Он был высок и довольно приятен внешне, если бы не несколько нарочитое высокомерие, сквозившее в его манерах. То, как он отдал шляпу и трость слуге, говорило о высоком положении, которое он, очевидно, занимал в обществе.

Несколько долгих секунд мужчина пристально смотрел на Викторию, чем несказанно смутил девушку, и она поспешила отвести глаза, заставляя себя сосредоточиться на поэте и его элегии. К ее счастью, декламация вскоре подошла к концу, и гостиная огласилась восхищенными возгласами и аплодисментами, которые, впрочем, были тут же нарушены криком леди Лавинсгейл. Она, завидев вошедшего, подскочила со своего места и поспешила к нему.