Вилла на обрыве

ГЛАВА 7. КАТАРИНА

Я долго думала, что тишина — это отсутствие звука.
Оказалось, это отсутствие отражения.

Здесь нет зеркал, кроме тех, что я приношу с собой.
Экран погас — и я исчезла первой.

В первый вечер без связи я по привычке потянулась к телефону. Не чтобы кому-то написать — чтобы проверить, существую ли я. Палец на экране сделал знакомое движение, и ничего не произошло. Ни вибрации. Ни вспышки. Ни подтверждения.

Так, наверное, чувствует себя человек, который вышел из кадра, а камера продолжила снимать.

Я всегда знала, что мой образ — конструкция.
Но не знала, что под ним так мало воздуха.

Дом дышит иначе.
Он не враждебный. Он равнодушный. Это хуже.

Ночью ветер бьётся о стены так, будто требует ответа. Я не отвечаю. Я лежу и считаю трещины на потолке. Они не симметричны. Их не чинили специально — чтобы было видно, что дом старше любого владельца.

Я думаю об Экторе.

Не так, как думают о мужчинах.
Как думают о границе.

Он не смотрит на меня — он меня допускает.
Не говорит «нельзя» — он создаёт условия, в которых я сама останавливаюсь.

Это бесит сильнее, чем прямой запрет.

В какой-то момент я ловлю себя на том, что хочу выйти и проверить, где он. Не потому что мне страшно. Потому что без него пространство распадается. Как сцена без кулис.

Я ненавижу это чувство.

Утром я не крашусь.
Не потому что «приняла себя».
Потому что не для кого.

Лицо без фильтров — агрессивно честное. Морщины, которые я всегда считала «усталостью», никуда не делись. Просто теперь им некого впечатлять.

Я выхожу на террасу.
Край обрыва слишком близко.
Это не метафора.

Я думаю о том, сколько раз за последние годы я говорила: «Мне всё равно».
Это была ложь.
Мне было не всё равно — мне было выгодно.

Здесь не выгодно ничего.

Я вспоминаю, как подписывала документ. Рука дрожала, но не от страха. От узнавания. Я уже была в таких отношениях — просто раньше они назывались «контракты», «партнёрства», «бренды».

Эктор честнее.
Он не обещает, что будет хорошо.
Он просто говорит: «Вот правила».

И впервые в жизни я понимаю, что правила — это форма заботы. Жёсткая. Неудобная. Без аплодисментов.

Я думаю: а если я правда исчезну?
Не драматически.
Без заголовков.
Без «tragic end».

Просто стану женщиной, о которой никто ничего не знает.

Мысль пугает.
И странным образом — успокаивает.

Вечером он заходит.

Без стука.
Дом позволяет.

— Ты не ела, — говорит он.

Не вопрос.

— Я не голодна.

— Ты всегда так говоришь, когда теряешь контроль.

Я резко поднимаю голову.

— Вы меня не знаете.

Он смотрит спокойно.

— Я вижу.

Меня передёргивает.
Не от угрозы. От точности.

— Чего вы хотите? — спрашиваю я.

Он отвечает не сразу.

— Чтобы ты перестала играть в исчезновение, — говорит он. — И либо ушла по-настоящему, либо осталась.

— А если я не выберу?

— Тогда дом выберет за тебя.

Я смеюсь. Резко. Нервно.

— Вы романтизируете контроль.

— Ты романтизируешь боль, — отвечает он. — Я — нет.

После его ухода я долго сижу в темноте.

Впервые за много лет мне не хочется писать об этом.
Не хочется превращать в текст.
Не хочется быть понятой.

Я вдруг понимаю страшную вещь:
если завтра всё это закончится, у меня не будет доказательств, что я была здесь. Ни сторис. Ни архивов. Ни чужой памяти.

Останется только я.

И это пугает больше, чем обрыв.

Но я остаюсь.

Потому что впервые в жизни кто-то не хочет меня видеть — и именно поэтому я начинаю видеть себя.