Виноградник в наследство.

Глава 2.

Глава 2.

Пыль дорог и старое воспитание

Часть 1. Дилижанс и дорога, полная запахов и шорохов

Пыль взлетела густым облаком, едва колёса дилижанса скрипнули на брусчатке. Виолетта стояла у дверей почтовой станции с кожаным саквояжем в руках, наблюдая, как грузят их чемоданы и плетёную корзину с провизией. Мать, в шелковом дорожном платье оттенка сливочной розы, держалась прямо, как воспитанница монастыря, хотя от времени и болезней в её движениях сквозила слабость.

— Господь с нами, — выдохнула она, оглядываясь на двух плотных мужчин, погружавших узлы с бельём и банками с засахаренными фруктами. — А это точно надёжный перевозчик?

— Мама, это лучший из худших, — с невозмутимой улыбкой отозвалась Виолетта. — Мы же не в королевской карете. Дорога — грязь, разговоры и крепкий запах перегара.

Она повернулась к дилижансу — массивной карете с облупленными гербами на дверцах. Под ногами хлюпала жидкая грязь, несмотря на июньское солнце. Кони фыркали, сбивая копытами жёлтую пыль. Лакей, с виду грубоватый, но обходительный, помог женщинам подняться внутрь.

— Осторожнее, мадемуазель, — пробормотал он, и Виолетта едва не рассмеялась. Сложно было быть мадемуазель, когда ты уже на шестом десятке… просто в чужом теле.

Внутри пахло деревом, полынью и застоявшимся табаком. Кожаные сиденья были изношены, но чисты. Напротив них уже сидела пара: мужчина в безупречно выглаженном камзоле и женщина с высокой причёской, щедро политой розовой водой. От неё исходил такой сладковатый аромат, что у Виолетты заслезились глаза.

— Благородная вонь, — прошептала она и уселась, спрятав улыбку.

Мать села рядом, выпрямившись, словно на приёме. Она прижала к груди вышитую сумочку и обвела соседей быстрым, чуть осуждающим взглядом. Виолетта почти слышала, как у неё в голове щёлкали механизмы: «плевать, кто ты — всегда держи спину».

— Не стоит вслух, Виолетта, — шепнула она. — Люди здесь чутки к манерам.
— А если я просто чутка к запахам? — парировала дочь, не скрывая иронии.

Лошадей скомандовали вперёд, и колёса начали свой долгий танец по булыжникам. За окном начали мелькать переулки, вывески, фонари, чёрные башни и пыльные вывески лавок.

---

К полудню дилижанс остановился у придорожной таверны. Это была длинная, двухэтажная постройка с облупленными ставнями и пыльной вывеской, на которой когда-то красовался петух, теперь облезлый и выцветший.

Хозяин вышел навстречу, вытирая руки о передник. Его жена — крепкая женщина в фартуке — тут же велела слуге принести воду для омовения рук и протёрла скамью у входа.

— Как в сказке, только с запахом кислой капусты, — заметила Виолетта, едва они вошли.

За столами сидели путники: купцы, солдаты, даже священник с красным носом и кропилом на боку. Их взгляды скользнули по женщинам — матери с седеющими кудрями и осанкой герцогини, и дочери с живыми глазами и кожаным дорожным плащом.

Обед был прост: густой куриный суп с пшеничной лепёшкой и кружкой эля. Виолетта съела быстро и с удовольствием. Её мать же ела медленно, будто соблюдая церемонию.

— Вино здесь? — мать одарила дочь многозначительным взглядом.
— Кислятина и уксус. Даже не проси.
— А в былые времена я пила бордо из графского погреба… — начала женщина и замолчала, внезапно задумавшись.

Виолетта знала этот взгляд: воспоминания. Они приходили к матери волнами, иногда живыми, иногда как тень через дымку.

— Ты когда-нибудь видела отца пьяным? — вдруг спросила мать.

— Нет, мама. Он умер, когда мне было восемь.

— А я — когда мне было двадцать. Он не умел пить, но раз в год, в день сбора винограда, приходил домой весёлый и приносил мне корзину с грушами. Я была его любимицей…

Голос её дрогнул, и Виолетта сжала её руку. Она уже не чувствовала себя в чужом теле. Всё было… своим. До боли. До дрожи.

---

Позже, уже в дилижансе, когда солнце начало клониться к закату, Виолетта переоделась в дорожное платье из шёлковой саржи, привезённое из бутика в Лионе. Оно было удобным, но сдержанным: тёмно-синее, с жемчужной вышивкой по вороту. Её мать ахнула, заметив вырез.

— Так не носят. Показывать ключицы — для актрис.
— Добрые актрисы спасали Францию больше, чем многие герцоги, — парировала Виолетта. — А я просто хочу дышать.

Она закинула ногу на ногу и раскрыла записную книжку — подарок самой себе. На обложке — виноградная лоза.

Она делала заметки: «город Шалон — грязные улицы, но прекрасные лавки из оникса», «трактир “У Гнедого” — хорошая рыба», «кожа от влажности садится — пересмотреть выбор сапог».

---

На шестой день дороги мать уже заметно уставала, но старалась не показывать. В одну из ночей они остановились в большом трактире с настоящими комнатами. Окна выходили в сад, где росли пучки лаванды и базилика.

— Здесь пахнет, как в нашей старой кухне, — прошептала мать, вдыхая воздух. — Помнишь ту банку варенья? Та, которую я прятала в буфете?

— Помню, — улыбнулась Виолетта. — Ты сказала, что она для особого случая.
— Так вот, он наступил. Мы едем домой, Вия. Настоящий.
— Дом — это не место. Это ты, мама.

---— Париж остался позади. Теперь — только дорога.

Переход от роскоши столицы к неумолимой простоте провинции оказался резким, словно холодный душ. Виолетта, едва усевшись в дилижанс, первым делом поймала себя на мысли, что переоценила романтику путешествий. Дорога трясла, скрипела, гремела, а к обивке сидений прилипала пыль. Даже дорогая, ярко-синяя суконная накидка с отделкой, которую она купила накануне, казалась беспомощной перед напором летящей в лицо дороги.

Напротив сидела мадам Эжени — мать Виолетты. Она сдержанно улыбалась, её руки лежали на коленях, а подбородок держался с той гордостью, что свойственна женщинам воспитания прошлого века. Платье на ней было бледно-лиловым, шелковая косынка — в мелкий узор лаванды. Однако ни одежда, ни благородная осанка не спасали от реальности: женщина периодически морщилась, нюхала кружево с ароматом роз и с тревогой посматривала на пыльных мужчин, сидящих снаружи на козлах и сопровождающих дилижанс.