Виноградные косточки ветра

Пролог. Та, кого принесло море

Она пришла в этот мир так же, как приходит южный бриз — внезапно, без спроса, и пахла грозой.

Никто не видел, как она упала в воду. Наверное, никто и не смотрел. Утро только начиналось: рыбаки вытаскивали сети, чайки дрались за потроха, а старуха Зоя уже открыла свой шатёр на набережной, разложив пучки сушёной мяты и лаванды. Море сегодня было спокойным — бирюзовым, маслянистым, с лёгкой рябью у самого горизонта. Таким оно бывает только перед долгой жарой.

А потом волны выплюнули её.

Она лежала на мокром песке, в одежде, которой здесь никто не носил — странный тонкий материал, облегающий тело, и короткие штаны, открывающие длинные бледные ноги. Тёмные волосы разметались по гальке, а в руке она сжимала… прозрачную доску с яркой картинкой.

Мирон заметил её первым.

Он стоял на галерее маяка, опершись локтями на каменные перила, и пил утреннее вино — кислое, терпкое, единственное, что спасало от тошнотворного чувства пустоты в груди. Браслеты на его запястьях тускло блеснули в лучах восходящего солнца. Он уже три года носил эту тяжесть. Уже привык.

Но привыкнуть к тому, что море выносит на берег мёртвых девушек в странной одежде, он не мог.

— Эй! — крикнул он, перегнувшись через перила. Голос сорвался на ветру. — Эй, ты жива?

Она не шевелилась.

Мирон выругался сквозь зубы, отставил кружку на каменный подоконник и бросился вниз по винтовой лестнице. Каждая ступенька скрипела под его босыми ногами. Он ненавидел бегать, ненавидел суету, ненавидел, когда его спокойное утро нарушали.

Он подбежал к ней, присел на корточки, коснулся пальцами её шеи. Кожа была холодной, но пульс — слабый, но был.

— Жива, — выдохнул он и сам удивился тому, как облегчённо это прозвучало.

Она закашлялась. Изо рта хлынула вода — солёная, с примесью песка. Глаза распахнулись — тёмные, испуганные, а потом она заговорила.

— Где я? — голос был хриплым, но требовательным. — Что за… — она огляделась по сторонам, и её лицо вытянулось. — Это что, Крым? Я в Крыму?

Мирон нахмурился.

— Ты в Тавриде, — сказал он медленно, словно разговаривал с ребёнком или сумасшедшей. — На южном побережье Тавриды. Ты что, не знаешь?

Она посмотрела на него так, будто он только что сказал, что земля плоская.

— Таврида… — повторила она. — Так называют Крым в древности. Но сейчас же… — она замолчала, вглядываясь в его лицо. — Вы что, в историческом костюме? Или это съёмки?

— Никаких съёмок, — отрезал Мирон, поднимаясь во весь рост. — Ты на берегу, ты жива. Если можешь идти — иди. Если не можешь — полежи, пока не оклемаешься. Но маяк я тебе не отдам.

Она села, с трудом опираясь на руки, и вдруг громко, от души рассмеялась.

— Ничего не понимаю. Скажи, это розыгрыш? Камера где-то в кустах?

— Камера? — переспросил Мирон. — Ты про иллюзионные кристаллы? У меня их нет. Я — хранитель маяка, а не фокусник.

Она перестала смеяться. Посмотрела на его руки, на браслеты, на выцветшую чёрную рубашку, на босые ноги, на море за его спиной — бирюзовое, бесконечное, совсем не чёрное, как она помнила.

— Так, — сказала она, медленно вставая на ноги, пошатнулась, но устояла. — Допустим. Я тебе верю. Но я ничего не понимаю.

— Взаимно, — усмехнулся Мирон. — Я тоже не понимаю, зачем ты здесь. Но раз тебя выплюнуло море — ты либо проклята, либо очень важна. Третьего не дано.

— Меня зовут Аня, — сказала она, протягивая мокрую руку. — Я… я просто хотела посмотреть на старые фрески в гроте. А потом упала.

Мирон пожал плечами и не ответил на рукопожатие.

— Мирон, — буркнул он. — И если ты будешь кричать — я оставлю тебя здесь. Поняла?

— Поняла, — улыбнулась Аня.

Она ещё не знала, что этот день изменит всё.