Виноградный ветер

Глава 2. Солёный ветер и деревенский ловелас

Проснулась я от крика чаек и доносящихся со двора звуков — глухих ударов и мужского голоса, напевавшего что-то неразборчивое. Солнечные зайчики плясали на выцветших обоях с ромашками, и первое, что я ощутила, был не привычный утренний приступ тревоги, а странное, почти забытое чувство — любопытство. Что это за звуки?

Накинув отцовский растянутый свитер, я выглянула в окно. Во дворе, возле поленницы, стоял незнакомый мужчина. Высокий, широкоплечий, в потёртых рабочих штанах и зелёной футболке, он с мощной, отточенной лёгкостью орудовал топором, коля поленья. Мускулы на его спине играли под кожей в такт движениям. Это была не грубая сила, а какая-то почти медитативная работа, ритмичная и точная.

Я наблюдала за ним несколько минут, спрятавшись за занавеской. Он был сосредоточен. Цельным. И в этом была какая-то дьявольская притягательность.

Внезапно он остановился, выпрямился, провёл рукой по лбу и, как будто почувствовав мой взгляд, резко повернул голову к моему окну. Я отпрянула, сердце бешено застучало. Глупо. Совершенно глупо.

— Маша! — послышался снизу голос отца. — Спускайся, завтрак на столе! И познакомься с моим правой рукой, Максимом!

Судьба, казалось, решила поиздеваться надо мной самым изощрённым образом.

За завтраком — яичница с домашней колбасой и помидорами с огорода — царила неловкая пауза. Максим сидел напротив, поглощая еду с аппетитом, который мог бы разозлить самого привередливого повара. Он смотрел куда угодно, только не на меня.

— Так, Макс, — сказал отец, допивая свой чай. — Сегодня будешь брать Машу с собой на западный склон. Нужно проверить шпалеры после последнего ветра и обрезать всё, что вызывает сомнения. Она тебе поможет.

Я чуть не поперхнулась. Максим поднял на отца удивлённый взгляд.
—Сергей Петрович, я справлюсь сам. Там работа не для... — Он запнулся, подбирая слово.
—Не для кого? — мягко спросил отец, но в его голосе прозвучала сталь.
—Не для городских, — выдохнул Максим, наконец бросив на меня быстрый, испепеляющий взгляд.

— Маша тут до шестнадцати лет каждое лето проводила, — возразил отец. — Она знает лозу не хуже тебя. Просто подзабыла немного. А ты ей покажешь. Я не обсуждаю.

Это был приказ. Максим мрачно кивнул, отодвинул тарелку и вышел из-за стола.

— Пап, это действительно необходимо? — тихо спросила я, когда он вышел.
—Необходимо, — твёрдо сказал отец. — Тебе — чтобы отвлечься. Ему — чтобы мозги проветрить. А моему винограднику — чтобы была лишняя пара умелых рук. Все в плюсе.

Через полчаса я уже сидела в раздолбанном уазике «Буханка» рядом с Максимом. Он молча, с каменным лицом, вёл машину по грунтовой дороге, взметая за собой шлейф рыжей пыли. Воздух в кабине был густым от невысказанных слов.

— Слушай, — не выдержала я наконец. — Мы можем просто сделать вид, что друг друга не существует? Ты делаешь свою работу, я — свою. И разойдёмся.

Он резко свернул на обочину и заглушил двигатель. Повернулся ко мне, и его глаза горели холодным огнём.
—Отлично. Но для начала давай кое-что проясним. Я здесь работаю. Вкалываю. Это не моё хобби, не способ «перезагрузиться» после неудачного педикюра. Это жизнь твоего отца и, если уж на то пошло, моя тоже. Я не собираюсь нянчиться с тобой только потому, что ты дочь босса и у тебя сломалась какая-то там столичная карьера. Поняла?

Его слова ударили больно, потому что были правдой. Частично. Я сжала кулаки.
—Мне не нужна твоя нянька. И моя карьера не «сломалась». Её украли. Но тебе, конечно, этого не понять. Ты ведь всё знаешь. С первого взгляда.

Мы вылезли из машины и молча пошли между рядами лоз. Западный склон был самым крутым и трудным. Ветер и правда натворил дел — некоторые опоры покосились, лозы висели беспорядочно.

Максим молча протянул мне секатор и показал на один из рядов.
—Вот здесь. Всё, что тоньше мизинца и растёт внутрь, а не наружу — резать. Без сожаления. Поняла?
—Поняла, — буркнула я.

Первые полчаса я работала, кипя от злости. Секатор казался неудобным, лоза — живучей и колючей. Я чувствовала его взгляд на себе. Осуждающий, недоверчивый. Солнце припекало всё сильнее, капли пота заливали глаза. Я сняла свитер, осталась в простой майке. Через какое-то время я перестала думать о нём, о Никите, о прошлом. Мир сузился до лозы, секатора и солнечного света на моих руках. Руки начали болеть, спина ныла, но это была приятная, честная усталость.

Я погрузилась в работу, отыскивая неправильные побеги, слыша только щелчки своего секатора и пение птиц. Я забыла о времени.

Внезапно рядом раздался его голос, уже без прежней злобы, просто констатирующий:
—Ты режешь слишком близко к почке. Можно её повредить. Вот сюда, под углом.

Он не дожидался ответа, просто показал на своей лозе, быстрым, точным движением. Я молча кивнула и скорректировала хват.

Мы работали так несколько часов, в молчании, но уже не враждебном, а скорее в сосредоточенном. Когда солнце стояло в зените, он вдруг сказал:
—Привал.

Он развернул на склоне, в тени старой оливы, какой-то свёрток — кусок чёрного хлеба, сало, несколько помидоров и бутылка воды. Разломил хлеб пополам и протянул мне одну часть.
—Держи. И не говори, что не голодна.

Я была голодна. Зверски. Я взяла хлеб и села на землю, прислонившись спиной к прохладному стволу оливы. Мы ели молча. Еда была невероятно вкусной. Простой и настоящей.

— Не ожидал, — вдруг произнёс он, запивая воду из горлышка.
—Чего? — спросила я, с подозрением глядя на него.
—Что не будешь ныть. И что умеешь работать. Большинство городских... — он махнул рукой.
—Я тебе уже говорила, я не «большинство городских», — сказала я, но уже без прежней горячности.
—Вижу, — коротко бросил он.

Мы снова замолчали. Отсюда, со склона, был виден весь посёлок, как на ладони — белые домики, извилистая набережная, бескрайняя синева моря. Было невероятно красиво.

— Почему ты здесь остался? — спросила я, неожиданно для себя. — После школы. Все тогда рвались уехать.