Виноградный ветер

Глава 3. Шторм и тишина после

Следующие дни превратились в череду похожих друг на друга, но от этого не менее прекрасных рассветов и закатов. Я втянулась в ритм жизни винодельни. Подъём затемно, быстрый завтрак с отцом, после — стук мотора «Буханки», возвещающий о прибытии Максима. Мы работали молча, но это молчание стало комфортным, почти дружеским.

Он больше не бросал колкие замечания, а я перестала видеть в нём лишь деревенского хамоватого ловеласа. Я начала замечать другие детали. Как он разговаривал с отцом — с неподдельным уважением, почти сыновним почтением. Как аккуратно и бережно он обращался с лозой, особенно с молодыми, хрупкими побегами. Его грубые, исчерченные мелкими шрамами пальцы могли быть невероятно нежными.

Однажды мы красили шпалеры на самом дальнем участке. День был знойным, воздух дрожал от жары. Я измазалась в краске по локоть, волосы выбились из хвоста и прилипли ко лбу.

— Эх, Маш, — покачал головой Максим, оглядывая мои «боевые раскраски». — Видок у тебя. Прямо настоящая виноградарша.

В его голосе не было насмешки, лишь лёгкая, почти одобрительная улыбка.

— А ты сам-то хорош, — фыркнула я, указывая на его зелёную футболку, на которой красовалось несколько моих бледных отпечатков пальцев. — Ходячий арт-объект.

Он рассмеялся — громко, заразительно, от всего сердца. И я не удержалась, засмеялась вместе с ним. Это был хороший, лёгкий момент.

И тут небо внезапно потемнело. Тёплый ветер сменился резким, холодным порывом, принёсшим с собой запах озона и пыли.

— Шторм, — коротко бросил Максим, окинув взглядом нависшие тучи. — Быстро, собирай вещи! В машину!

Мы едва успели забросить банки с краской и кисти в кузов, как хлынул ливень. Не обычный дождь, а сплошная стена воды, обрушившаяся на землю с яростью. Мы промокли до нитки за секунды, добежав до «Буханки». Ввалившись в салон, мы тяжело дышали, с нас текли ручьи.

Я отряхнула с лица мокрые пряди и снова услышала его смех.

— Ну что, принцесса, — сказал он, заводя двигатель, чтобы включить печку. — Как тебе наше крымское гостеприимство?

— Восхитительно, — ответила я, отжимая подол своей майки. — Особенно финальный аккорд.

Мы сидели в тесной, прогревающейся кабине, слушая, как дождь барабанит по крыше. Пахло мокрой землёй, мокрой собакой и чем-то ещё — его кожей, простым мылом. Это был честный, человеческий запах.

— Знаешь, — сказал он, глядя на залитое водой лобовое стекло. — Я тогда в баре... может, и правда, погорячился.

Я удивилась. Не ожидала от него извинений.

— Я тоже была не подарок, — призналась я. — Была на взводе. Всё казалось враждебным.

— Понимаю, — кивнул он. — Но сейчас-то... сейчас ты уже почти своя.

— Своя? — переспросила я.

— Ну да. Местная. Наша. Уже не смотришь на виноградник как на картинку. Уже видишь в нём работу. И... — он запнулся, подбирая слово. — И любовь.

Слово «любовь», произнесённое его низким, хрипловатым голосом в полумраке салона, прозвучало по-особенному. Тихо и весомо. Я почувствовала, как по щекам разливается румянец, и отвернулась к окну.

Дождь стих так же внезапно, как и начался. Солнце вышло из-за туч, и мир заиграл свежими, яркими красками. Каждая капля на листьях винограда сверкала, как бриллиант.

— Поехали, — сказал Максим. — Сергей Петрович заждался.

Вечером того дня отец, как обычно, позвал нас ужинать. За столом царила тёплая, почти семейная атмосфера. Мы ели уху, которую сварил отец, и пробовали новое вино — молодое, дерзкое, с потенциалом.

— Ну как? — спросил Максим, смотря на меня. В его глазах читалось неподдельное ожидание.

Я сделала глоток, позволила вину раскрыться на языке.
—Сильное. С характером. Ему нужно время, но... получится что-то выдающееся.

Максим смотрел на меня, и в его глазах я увидела одобрение. Настоящее.
—Вот видишь, Сергей Петрович? Говорил я вам — у неё нюх. Наследственное.

Отец улыбнулся.
—Я никогда в этом и не сомневался.

После ужина Максим ушёл, а я помогала отцу мыть посуду.
—Нравится ему твоя компания, — негромко заметил отец, вытирая тарелку.

Я чуть не уронила стакан.
—Пап, о чём ты? Мы просто работаем вместе.

— Работаете, работаете, — усмехнулся он. — А раньше он после работы сразу домой торопился. А сейчас вот, ужинает, вино пробует... Заметил я.

Я ничего не ответила, но щёки снова предательски запылали.

На следующее утро, когда мы поехали на восточный склон, между нами витало новое, неловкое чувство. Мы по-прежнему мало говорили, но теперь каждый взгляд, каждое случайное прикосновение при передаче инструмента казались наполненными скрытым смыслом.

В полдень мы спустились к маленькой, уединённой бухточке недалеко от виноградника, чтобы перекусить. Море было спокойным, ласковым, набегавшие на песок волны шептали что-то успокаивающее. Мы сидели на большом, прогретом солнцем валуне.

— Знаешь, я тут подумал, — вдруг сказал Максим. — У Сергея Петровича вино — золотое. Но он не умеет его продавать. Разливает по бутылкам, и всё. А можно было бы... — он сделал паузу. — Может, сделать небольшую дегустационную зону? Или в тот же бар «Волна» поставлять не просто как домашнее, а под своей маркой. С этикеткой.

Я с интересом посмотрела на него.
—Ты об этом думал?

— А то! — он развёл руками. — Вино же классное! Почему о нём должны знать только свои? Ты же в маркетинге шаришь. Могла бы помочь... если захочешь, конечно.

В его голосе прозвучала неуверенность, даже надежда. И я поняла, что хочу. Очень хочу.

— Да, Макс, — сказала я, и сама удивилась твёрдости в своём голосе. — Я могла бы. Давай подумаем вместе.

Он повернулся ко мне, и его лицо озарила такая яркая, такая открытая улыбка, что у меня перехватило дыхание.
—Правда? — переспросил он. — Здорово!

Он неловко, почти по-юношески, потянулся и дотронулся до моей руки, лежавшей на камне. Его пальцы были шершавыми, тёплыми. Это прикосновение длилось всего секунду, но по моей коже пробежали мурашки.